Темный Лорд Устал. Книга XII (СИ), стр. 36
Линия эта, если бы кто-нибудь дал себе труд её просчитать, проходила ровно через край кетчупной пентаграммы.
Ботинок опустился на пентаграмму.
Мурзифель приоткрыл глаз и увидел, как рифлёная подошва размазала по кафелю два луча и половину руны призыва. Два часа работы. Ювелирной, между прочим, работы, с кетчупом в лапах.
Он прищурился. Хвост дёрнулся.
Ладно. Обрядовый круг — вещь наживная, перерисуем. Великий Зверь выше мелочной обиды, Великий Зверь наблюдает за суетой смертных со снисходительной высоты.
Второй ботинок опустился на хвост.
Всей тяжестью, с прокруткой, вминая в кафель — потому что двигался диверсант мягко, но весил под сотню килограммов в броне. По хвосту прошло неописуемое раскалённое чувство, и Великий Зверь мгновенно понял, что снисходительная высота имеет свои пределы.
А потом раздался хруст.
Самый страшный хруст в мире. Влажный, короткий, который ни с чем не спутаешь — хруст раздавленного продукта. Мурзифель повернул голову и увидел, как из-под грязной тактической подошвы, из-под налипшего на неё уличного песка, выползает розовым краем то, что секунду назад было салями.
Его салями.
Последняя жертва. Гвоздь ритуала. Полметра благородной, выдержанной колбаски, добытой прыжком, которого даже этот кот от себя не ожидал.
Раздавлена. Ботинком. Смертного.
— КЬЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯ!!!
Кухню разорвал вопль.
Он не был кошачьим. Не был и человеческим. Он шёл из тех эпох, когда у звёзд ещё не было имён, и, вылетая из пасти пятнадцатикилограммового кота, звучал так, что у диверсанта, стоявшего на хвосте, подкосились колени.
Мурзифель вылетел с места, будто чёрное ядро.
Он взял командира, который шёл впереди, с прибором, потому что командира надо брать первым, это знает всякий, кто рушил цивилизации. Пятнадцать килограммов ярости врезались в шлем, когти нашли щель между забралом и воротником, и Мурзифель повис на лице человека, накрыв собой обзор целиком.
Дальше началось священнодействие.
Он рвал кевлар задними лапами. Он вгрызся в открывшееся ухо и с наслаждением почувствовал, как под клыками солоно. Человек орал и молотил себя по голове, пытаясь сорвать его. В итоге Мурзифель перетёк ему на затылок и вцепился в загривок.
— Снимите! СНИМИТЕ ЕГО! — верещал смертный диверсант.
Второй диверсант кинулся на помощь и получил когтями по забралу. Мурзифель оттолкнулся от чужого затылка, взлетел на разделочный стол, снёс оттуда стопку кастрюль. Грохот встал такой, будто в кухне рухнула стена, и оттуда уже прыгнул на третьего.
Для Мурзифеля это была великая битва.
Он видел её изнутри так: Пожиратель Миров, восставший от векового сна, обрушивается на воинство, дерзнувшее осквернить его алтарь. Каждый прыжок — гром. Каждый взмах когтей — коса, срезающая жизни. Он метался в темноте, разрывая доспехи, и слышал, как враги кричат от ужаса перед его древней мощью.
Но для лучших диверсантов континента это выглядело несколько иначе.
На них в кромешной темноте, среди грохота падающей утвари, напало нечто визжащее, меховое и толстое, которое невозможно было ни увидеть, ни поймать, ни стряхнуть. Оно возникало из ниоткуда, впивалось в лицо, в шею, в кисти рук и исчезало прежде, чем ты успевал развернуться. Оно снесло с полок весь фарфор. Оно уронило на кого-то кастрюлю с холодным супом. Оно вопило так, что звенело в ушах даже сквозь шлем.
— Это что⁈ Это что такое⁈
— Кот! Это кот!
— Какой на хрен кот, у меня полщеки содрано!
Командир, шатаясь, вжался в холодильник и хрипел в микрофон:
— Не стрелять… не стрелять, идиоты! Первый выстрел — и тут будет вся охрана!
Он был прав. Стрелять было нельзя. Глушители глушителями, но искин Дворца ловит хлопок с любой дистанции, а по коридорам гвардия и так уже наверняка проснулась от грохота — кухня звенела, как разбомблённая посудная лавка.
И над всем этим, перекрывая грохот и мат, стоял непрекращающийся, ввинчивающийся в мозг кошачий вой.
— Он сейчас перебудит весь дворец!
— Да заткните его чем-нибудь!
Командир сорвал с разгрузки то, что попалось под руку первым.
Мурзифель как раз шёл на второй заход в лицо командира — прыжок он рассчитал безупречно, по всем канонам древней школы, — и потому пасть у него была разинута для боевого клича.
В эту разинутую пасть командир и затолкал кристалл.
Мурзифель успел удивиться. Смертный сунул ему что-то в рот — само по себе неслыханная дерзость, за такое в прежние эпохи выжигали континенты, но рефлекс, отработанный за время жизни в обычном кошачьем теле, сработал раньше возмущения.
Он сглотнул.
И на мгновение мир остановился.
Набитый чужой концентрированной маной под завязку кристалл, пошёл вниз. Это был парализатор боевого класса, рассчитанный на то, чтобы обездвижить крупного зверя или мага средней руки. Внутри Мурзифеля он провалился в желудок, где уже покоились лосось, балык, сыр с плесенью и всё, что предшествовало им.
И вот там, в этой перегруженной, разомлевшей, набитой калориями темноте, чужая мана встретилась с его ядром.
Мурзифель отчётливо ощутил щелчок.
Так щёлкает искра в цеху, где годами копился газ. Ну а дальше был…
…взрыв.
Нет, это было не больно. Мурзифель знал что такое боль, и боль была ерундой. Это было похоже на то, как если бы в проржавевшую, забитую илом трубу, которую он пытался продуть изнутри, вдруг ударили водой под давлением в тысячу атмосфер. Пробки в каналах вышибло одну за другой. С треском, с хрустом, до самого дна, до спящего ядра.
А ведь его Ядро было переполненным.
Вот чего не понимал Хозяин со своими медитациями. Вот чего не понимала крылатая заноза со своими насмешками. Все эти месяцы Мурзифель не жирел — он копил. Каждый кусок колбасы, каждая миска сметаны, каждый украденный с кухни балык уходили не в бока, а вниз, в сжатую пружину, в спрессованный до предела ресурс, которому некуда было деться из закупоренного тела.
Пружина ждала детонатора.
И детонатор Мурзифелю только что заботливо затолкали в пасть.
«Спасибо», — мысленно, совершенно искренне сказал глупому смертному перед собой Мурзифель.
Первым делом ушла теснота.
Всю эту жизнь Мурзифель существовал в ощущении, что на него надели чужой, тесный, скверно сшитый костюм. Он привык. Он даже приноровился находить в этом уют: маленькое тело удобно сворачивать в клубок, удобно путешествовать на коленях у Лилит и пролезать в форточку кладовой.
И вот костюм лопнул по швам.
Он чувствовал, как раздаётся грудная клетка — рёбра расходились с глубоким, влажным треском. Как вытягиваются кости лап и наливаются сталью мышцы, наматываясь на них слой за слоем. Как удлиняется челюсть и в дёснах, продавливая их, встают новые клыки, которыми он когда-то перекусывал хребты созданиям размером с гору. Шерсть встала дыбом и почернела до глубины, до цвета, которого в природе нет.
Мурзифель в процессе даже задел разделочный стол. Стол отъехал на метр.
А потом вернулись тени.
Вот этого он ждал сильнее всего. Попав сюда, он потерял возможность ими управлять и вдруг они дрогнули, потянулись к нему из-под шкафов, из-за холодильников и обвили лапы.
«Ну наконец-то, — сказал Мурзифель тьме. — Соскучились, девочки?»
Тьма ответила утвердительно.
Он поднялся во весь рост и поставил лапу на кафель. Кафель хрустнул.
Теперь Мурзифель был размером с хорошего волкодава — грузный, широкогрудый, с плечами, в которых угадывалась удивительная мощь. Из-под чёрной шерсти тускло сочился фиолетовый свет, стекая с боков на пол клубящимся дымом. Глаза его горели ровным, желтым светом.
Он оглядел кухню и в первый раз за полвека увидел её сверху.
Четверо диверсантов пятились к стене.
Они были элитой — Мурзифель это признавал и минуту назад даже уважал. Но всякая выучка имеет предел, и предел этот наступает тогда, когда пятнадцатикилограммовый бешеный кот, которого ты только что пытался стряхнуть с лица, за три секунды вырастает в чёрную тварь ростом тебе по грудь и смотрит на тебя как на еду, к которой ещё не решили, стоит ли притрагиваться.