Темный Лорд Устал. Книга XII (СИ), стр. 27

— Я понимаю, как это выглядит… Все смеялись, на кафедре смеялись… Но вы посмотрите на живучесть! Я его жёг, травил, замораживал — регенерация полная за двое суток! Корневая система восстанавливается из трёх процентов массы! Я подумал… я не знаю, что я подумал, но не может же такая живучесть быть просто так…

— Не может, — согласился Воронов и взял горшок.

Он провёл пальцем по стеблю, и сорняк дрогнул. По зелёному телу его прокатилась золотая волна — и растение рванулось в рост. За три секунды побеги оплели горшок, стол, обвили штатив с колбами и замерли, дожидаясь команды. Зал ахнул. Парень чуть не сел мимо стула.

— Отличная регенерация, — сказал Воронов, разглядывая побеги. — И скорость отклика на ману редкая. Смеялись, говоришь? — Он поставил горшок обратно. — Кислотность сока — вот твоя проблема, из-за неё ткань отторгается. Кира, помоги ему сместить кислотность. Если получится… — Воронов посмотрел на парня. — Из этого выйдет отличная кровоостанавливающая повязка для полевой медицины. Живая, самозатягивающаяся. Знаешь, сколько людей умирает от кровопотери до госпиталя? Твой сорняк будет спасать больше жизней, чем вся твоя кафедра. Работай!

Парень стоял и светился как та лоза в центре зала.

Через два стола — второй урок. Сухонькая старушка в пуховом платке поверх халата выставила блюдце с горсткой ягод. Ягоды были мелкие, тусклые, северные, и вид имели самый сиротский.

— Кисленькие они у меня, батюшка, — сказала старушка виновато, отчего-то по-домашнему. — Никто брать не хотел. Сорок лет по тундрам собирала, отбирала… Морозов не боятся нисколько, на голом камне живут. А кислые — страсть.

Воронов взял ягоду и съел. Прожевал внимательно, как дегустатор.

— Кислые, — подтвердил он. — Оксалаты. Ваш куст тянет из почвы всё подряд — потому и выживает на камне, потому и кислит. Он не привередлив к тому, что пьёт. — Воронов помолчал секунду, глядя на блюдце. — А теперь смотрите, что это значит. Усильте корневую систему раза в три — и этот куст станет пить из почвы то, что не возьмёт никто. Например соли тяжёлых металлов, токсины, радионуклиды. Высаживаете его на отравленной земле — через пять лет земля чистая, всё зло собрано в кустах, кусты сжечь и захоронить. Ваша кислая ягода, — он вернул блюдце старушке двумя руками, — будет лечить землю. Вы собирали не варенье, а настоящего санитара почв! Работайте, у вас почти все готово.

Старушка прижала блюдце к груди и мелко закивала, не в силах говорить.

Аркадий смотрел на всё это, и в голове у него со скрипом проворачивались шестерёнки. Владыка всей Империи шёл вдоль столов и разговаривал с ними — с чудиками, с посмешищами кафедр, с людьми в штопаных свитерах — не как император с чернью и даже не как меценат с просителями. Он разговаривал как главный инженер с толковыми подмастерьями. Каждому он говорил не «молодец» и не «слабо» — он говорил, для чего это нужно. Брал вещь, над которой смеялись, поворачивал её под своим углом — и вещь начинала сиять смыслом, как та лоза.

— Феноменально! — пробормотал рядом Штерн, строча в блокноте. — Он же не просто осматривает выставку, коллега. Вы понимаете, что он делает? Он собирает систему! Каждому образцу есть место в общей схеме! Повязка — в медицину, ягода — в рекультивацию… Он ходит тут и на наших глазах проектирует из этого зала целую страну!

Аркадий не ответил. У него пересохло в горле.

Воронов наконец сворачивал к его столу.

Всю жизнь Аркадий знал, что скажет большому начальству, если дорвётся. Ночами репетировал, в красках: вот он входит в высокий кабинет, вот раскладывает графики, вот произносит по пунктам подготовленную речь.

Но стоило в реальности этому самому начальству подойти к его столу, как вся подготовленная речь сгорела в одну секунду.

— Картошка! — выпалил Аркадий. — То есть… «Пеньковский-седьмой», сорт, мой, двадцать два года работы! Вот!

И его понесло.

Он вывалил всё разом, даже забыв структурировать информацию. Про минус по почве и про то, как не поверила областная станция, а он высадил контрольную делянку на скальнике и повёз им клубни в ноябре, прямо с камня. Про сорок дней вегетации. Про четыре урожая, снятые там, где по всем учебникам не растёт даже мох. Про генетическую линию, которую он вёл от дикого предка двадцать два года, отбирая вручную, клубень к клубню, без лаборатории, на трёх грядках и одном упрямстве. Графики он совал прямо в руки, тыча пальцем в кривые, и опомнился только на середине рассказа про калорийность с гектара, когда осознал, что вот уже пять минут орёт на нового Владыку Империи, размахивая перед ним ботвой.

Аркадий осёкся и замер.

Тем не менее, Воронов не перебивал. Он слушал, по-настоящему слушал, следя за пальцем Аркадия по кривым, а теперь взял со стола клубень. Тот самый, эталонный, сизый, корявый, в родной пеньковской земле.

Аркадий ждал золотого свечения. Ждал, что сейчас, как с тем сорняком, по клубню пройдёт волна маны и Владыка покажет, чем эта картошка может стать.

Воронов магию не применил. Он просто вертел клубень в пальцах, потом взвесил на ладони, ногтем попробовал кожуру, разглядел глазки, так, как делал это сам Аркадий тысячи раз, как делает всякий, кто понимает в картошке руками. И это простое, крестьянское движение потрясло Аркадия сильнее любого чуда.

— Плотная кожура, — сказал Воронов. — Глазки утоплены, значит, к механической уборке пригоден. Крахмалистость на глаз высокая. — Он поднял взгляд на Аркадия. — И ни грамма магии внутри. Чистая генетика, двадцать два года направленного отбора. Грубая, честная выживаемость, которая не зависит ни от лей-линий, ни от маны, ни от меня.

Он положил клубень на его листы с графиками.

— Вы понимаете, что вы сделали, Аркадий Тимофеевич? Всё, что показывал сегодня я, живёт от энергии. Иссякни источник — и лоза засохнет. Но ваш сорт будет расти в любом мире при любых условиях, потому что сила у него своя, натуральная. Такое не создаётся по мановению руки, а только так, как сделали вы, — двадцать два года упорного и тяжелого труда. — Воронов чуть наклонил голову. — Это гениальная работа. Именно этот продукт сейчас больше всего нужен северным регионам, и нужен был всегда!

В зале стояла тишина. Триста человек слушали, как новый Владыка Империи говорит свою речь. Никто не смел перебивать.

А сам Аркадий стоял красный, как первоклассник у доски, и по щекам у него, кажется, что-то текло, но он даже этого не замечал.

Двадцать два года ему объясняли, что он занимается ерундой.

— А теперь о деле, — сказал Воронов и повернулся к Кире. — Записывай. Малые Пеньки, испытательный полигон первой категории…

— … полигон первой категории, — Кира стремительно вела стилом по планшету, — приоритетное снабжение, техника по заявке…

— Трактор, — хрипло сказал Аркадий.

— Что?

— Трактор бы нам. — Он откашлялся. — Председатель просил. Наш совсем помер, на него акт списания страшно составлять.

— Три трактора, — сказала Кира, записывая. — И комплекс к ним. Что ещё?

Аркадий открыл рот перечислить — и закрыл. Потому что Воронов достал из кармана рубахи что-то совсем маленькое, но с загадочным свечением.

На его ладони лежал крохотный росток, в два листа, он рос прямо из светящегося семени без всякой земли и мягко светился золотым — живой осколок того самого света, что час назад воскресил мёртвый куст. По залу пронёсся общий вздох: все уже понимали, что это часть Эдема. И то, что из таких семян вырос сам Эдем и столица, и другие города.

— Возьми, — сказал Воронов и положил росток Аркадию в ладонь.

Ладонь Аркадия была загрубелая, в несмываемой земле, в старых мозолях от лопаты. Росток лёг в неё и засветился ярче, будто узнал родню.

— Посади в центре ваших полей. Приживётся за неделю. — Воронов говорил буднично, как объясняют настройку станка. — Он сбалансирует климат в радиусе ста километров: сгладит заморозки, удержит влагу, выровняет почвенный фон. Малые Пеньки станут идеальным полигоном — не тепличным, заметь, а именно выровненным, ваш сорт должен работать в честных условиях. Засеивай всё этим «Пеньковским» сортом. Вскоре ваш район будет кормить весь Север семенным материалом. Через пять лет — весь Север будет сеять вашу картошку.