Темный Лорд Устал. Книга XII (СИ), стр. 26
Двери разъехались, и Аркадий встал на пороге, как вкопанный.
Охраны не было. Президиума не было. Портретов не было тоже. Огромный зал уходил вверх стеклянным куполом, и под куполом раскинулось нечто среднее между оранжереей и лабораторией его самых бессовестных снов. Ряды рабочих столов с приборами, каких Аркадий не видел даже в каталогах. Грядки — настоящие, с грунтом, прямо в зале. Журчала вода. Пахло — Аркадий втянул носом и едва не задохнулся от удовольствия — пахло живой землёй, свежей зеленью и озоном, как после грозы.
А в центре зала стояли самые настоящие образцы Эдема.
Аркадий двинулся туда, как сомнамбула. Светящаяся лоза оплетала опору и мерцала изнутри ровным золотым светом. Рядом рос куст, чьи листья медленно переливались, перегоняя по жилкам что-то светящееся, и у корней его стояла простая табличка. Аркадий наклонился, ожидая увидеть «Собственность Лорда-Протектора».
На табличке был написан химический состав — полностью, до микроэлементов. Магический — в единицах, о которых Аркадий только читал. Схема корневой системы, кривые роста, а внизу приписка: «Образцы доступны для забора проб. Инструментарий на столах».
— Они нам это… показывают? — ошалело спросил кто-то рядом. — В смысле — показывают КАК?
Вокруг образцов уже стояла толпа, и толпа была странная для первого дня ботаников. Аркадий узнавал лица со вчерашних бортов и из гостиницы: вон химики из «Метрополя», вон двое физиков-близнецов, вон материаловед с перевязанным ухом — тоже, видать, летел весело. Официально сегодняшний день отдали наукам о живом, остальным полагалось ждать своей очереди по гостиницам. Не усидел никто. Припёрлись все, и теперь физики, забыв про статус и профиль, конспектировали лозу наперегонки с ботаниками.
— Пустите к табличке, я не вижу цифры!
— Куда со штангенциркулем к живому растению, изверг!
— А чем мне мерить, пальцем⁈
У пульсирующего куста наметилась давка. Сухонькая старушка-микробиолог отважно держала позицию у самых корней и не пускала к пробам грунта здоровенного детину-геолога:
— Молодой человек, тут микрофлора! Живая! Вашими лапами только руду ковырять!
— Мамаша, да я аккуратно…
— Знаю я ваше «аккуратно»! Идите вон камни свои облизывайте!
Чуть в стороне, у стенда с почвенными картами, Аркадий обнаружил знакомую фигуру. Лев Маркович Штерн, при новой бабочке взамен павшей в бою и с треснувшим пенсне на носу, стоял перед картой лей-линий и с мрачным видом заполнял блокнот.
— Лев Маркович! — обрадовался Аркадий. — А вы-то тут какими судьбами? Ваш день послезавтра вроде.
— Мой день, коллега, наступает тогда, когда появляются данные, — сухо ответил Штерн, не отрываясь от карты. — А тут, извольте видеть, данные. Распределение маны по корневой сети — это, чтоб вы понимали, чистая топология. Они решили задачу связности, над которой я бился восемь лет. Решили и повесили на стенку. Как расписание электричек. — Он яростно черкнул в блокноте. — Я всю ночь не спал, между прочим. Из принципа пришёл — убедиться, что тут шарлатанство.
— Убедились?
— Убедился, что восемь лет жизни можно вот так легко опубликовать на стене, — буркнул Штерн. — Стойте рядом, Аркадий Тимофеевич, не уходите. Если я найду тут ошибку, мне понадобится свидетель. А если не найду — собутыльник.
Аркадий хмыкнул и повернулся к залу — искать стол, отведённый под его картошку.
И тут гул под куполом разом стих.
В дверях зала кое-кто появился. И это был…
…лорд Воронов.
Аркадий узнал его сразу — и удивился, что узнал. Ни свиты, ни охраны при нём не было. Тёмные брюки, простая рубаха с закатанными рукавами, как у мастера, зашедшего в свой цех. Рядом шла молодая женщина с русой косой и планшетом — по слухам с бортов, та самая Кира, главный биомант Эдема, о чьих оранжереях учёный люд рассказывал друг другу шёпотом.
Тишина легла на зал плотно, все замерли. Аркадий чувствовал, как все, включая его самого, подсознательно готовятся к одному и тому же. Сейчас лорд пройдёт к микрофону. Скажет речь. Про новую эру, про надежды державы, про ответственность момента. Так делали все правители во все времена, других правителей не бывает. Но в этот раз…
Лорд Воронов пошёл не к микрофону, к свернул к ближайшему ряду столов — туда, где стоял чей-то неудавшийся эксперимент в виде тощего куста в горшке. Он был наполовину засохший, с двумя скрюченными листами на кривом стволике. Хозяин куста, молоденький биолог с бейджем, стал белее своего халата.
Воронов остановился у горшка. Посмотрел на куст секунды три, как смотрят на знакомую задачу. Потом протянул руку и просто коснулся земли пальцами, у самого стволика.
По залу прошёл вздох.
Аркадий увидел это всего с десяти шагов и запомнил на всю жизнь. От пальцев Воронова по грунту разошлось мягкое золотое свечение, ушло вниз, к корням, — и куст внезапно ожил. Не «пошёл в рост», нет, это слово тут не годилось. Куст взорвался жизнью. Скрюченные листья развернулись и налились глянцевой зеленью, ствол распрямился и раздался вширь, выстрелили новые побеги, на побегах вскипели бутоны, лопнули цветом — и не успел зал додышать свой вздох, как среди листвы уже наливались плоды. Крупные, ровные, один к одному, будто с плаката о победе агрономии.
Пять секунд. От растения полутрупа до настоящего урожая — пять секунд.
Воронов снял с ветки один плод, оглядел, положил на стол перед онемевшим биологом. Кивнул кусту, как удачно решённой задаче и отступил, освобождая место Кире.
— Господа! — Голос у Киры оказался ясный и совершенно будничный, без трибунного металла. — Долгих речей не будет, Лорд-Протектор их не любит, а вам они не нужны. Скажу главное. Империя больше не кормит бюрократов — Империя теперь кормит только тех, кто приносит настоящую пользу — то есть вас. С этого дня у ваших исследований нет лимитов по бюджету. Нет закрытых тем. Нет комиссий по целесообразности. Есть вы, ваши идеи и все ресурсы Эдема в вашем распоряжении. — Она обвела зал взглядом и закончила совсем просто: — Творите! Остальное — наша забота.
Секунду зал молчал, не веря в происходящее.
А потом…
ХЛОП-ХЛОП-ХЛОП!
…купол дрогнул от оваций. Хлопали яростно, вставая, роняя стулья. Старушка-микробиолог утирала глаза рукавом халата. Физики-близнецы свистели в четыре пальца, забыв про академические приличия. Штерн рядом с Аркадием аплодировал скупо, по-профессорски, но улыбка была от уха до уха.
— Восемь лет, — сказал он сквозь грохот, ни к кому не обращаясь. — Восемь лет мне объясняли, что моя матрица нецелесообразна. Целый институт объяснял. А этот — рукой махнул, и… сразу твори! Никогда не думал, что так бывает…
Аркадий не хлопал. Он стоял, стиснув кулаки, и смотрел на куст с плодами — на пять секунд, перечеркнувшие всё, что он знал о возможном.
А Воронов уже шёл вдоль рядов. Прямо к ним.
Обход начался с дальнего ряда, и зал, отхлопав, потянулся следом — на почтительном расстоянии, вытягивая шеи.
Аркадий ждал, что будет как на всех высоких смотрах: начальство идёт вдоль столов, у заранее отобранных «маяков» останавливается, кивает, остальных минует, не глядя. Так проводились все выставки в его жизни, и к своему столу он заранее не питал надежд — где картошка, а где государи.
Воронов останавливался у каждого стола.
У каждого, без разбора. Слушал, смотрел, трогал руками, и — Аркадий следил, не отрываясь, — ни разу, ни у единого стола не сказал «не годится». Даже там, где не годилось очевидно. Например у стенда с чахлыми гибридами, или у банки с мутной культурой, над которой сам хозяин виновато разводил руками. Воронов смотрел на любой образец одинаково — прикидывая потенциал. Как мастеровой прикидывает заготовку: не «хороша ли?», а «что из неё выйдет?».
У третьего стола случился первый урок.
Там стоял парень лет двадцати пяти, тощий, в застиранном свитере, и стол его был почти пуст. Там стоял один горшок, а в горшке — сорняк. Обыкновеннейший, злостный, из тех, что Аркадий всю жизнь выпалывал с проклятиями. Парень держал горшок трясущимися руками и говорил, сбиваясь: