Темный Лорд Устал. Книга XII (СИ), стр. 25

— Ломбарды, — вставил дед со знанием дела.

— Ломбарды, антиквары — неважно. Важно, что конторы эти пережили все твои чистки и ни разу нигде не всплыли. Вот по этому признаку и ищите. Слишком чистое бельё — самое грязное.

— О! — Дед ткнул пальцем в Илью. — Записывай. Нет, стой, это Себастьян записывает. Себастьян, записал про бельё?

— Дословно, ваша светлость.

Долгорукий вернулся к бочке, но садиться не стал — навис над ней, упершись кулаками.

— Дальше. Послы. Лично он с ними за стол не сядет…

— Сядет, — не согласился дед. — Куда денется. Такие дела с голоса решают, глаза в глаза, бумаге не доверяют.

— Сядет, — признал Долгорукий после паузы. — Но не в посольстве и не дома. Есть в Столице клубы со старыми артефактами тишины. Штук пять, и там ваша крылатая девка ничего не услышит — я проверял в своё время.

— В служебных целях, — понимающе кивнул Илья.

— Исключительно. — Долгорукий даже не моргнул. — Два из пяти можешь вычеркнуть сразу, там половицы скрипят на весь квартал, серьёзные люди туда не ходят. Остаются три.

За стёклами теплицы тем временем стемнело, и Себастьян, не прерывая записи, дотянулся до фонаря на стеллаже и включил его. По бочке лёг тёплый круг света, в круге стояла бутылка, и бутылка показывала дно. Себастьян сделал в блокноте пометку о резервах и продолжил протокол.

— Теперь оружие, — говорил Долгорукий. — Стоун деньгами не ограничится. Пойдут стволы, спецсредства, а это уже склады…

— Тучков! — дед хлопнул ладонью по бочке так, что подпрыгнули стаканы. — Покойник Тучков же всю жизнь пустые склады коллекционировал! По описи пусто, но по факту…

— Дай сказать!

— Так я и говорю то же самое!

— Ты перебиваешь то же самое. — Долгорукий вздохнул. — Да, Тучков. Реестр его складов ищите в архиве округа, если наследнички не сожгли. Илья, у тебя же бывший зять по архивам?

— Свояк, — поправил Илья. — И не по архивам, а по орденам. Но фонды одни, дотянется.

Дверь теплицы скрипнула. В щель просунулась голова внука — Миша оглядел собрание, задержался взглядом на сале и был втянут обратно чьей-то рукой; из-за двери донеслось строгое материнское «Не мешай. Спать!». Долгорукий проводил дверь взглядом, помолчал.

И сел обратно к бочке.

— Ну и главное, — сказал он тише. — Сам зверь. Портрет у него простой: родовитый — иначе послы с ним говорить не сядут. Уцелевший — иначе нечем торговать. И злой, причем злость он не носит на лице. — Долгорукий взял стакан, посмотрел сквозь него на фонарь. — Ищите на записях Совета того, кто громче всех хлопал. Кто первым в лояльные записался. Он всегда в первом ряду хлопает, я таких за жизнь… — он усмехнулся, — я таким же и сам был.

— Хлопальщика я приметил, — сказал Илья. — На банкете кое-кто действительно так усердствовал — думал, ладоши отобьёт.

— Фамилию помнишь?

— Вспомню. У меня на пациентов память.

— Фамилии потом, сперва деньги — дорожка от касс надёжнее, чем от рож. — Долгорукий повернулся к деду. — Людей у нас сколько?

— Ты, я, да Илюха. — Дед посчитал, загибая пальцы, и торжественно добавил: — Ну и Себастьян, конечно.

Пауза. Долгорукий посмотрел на деда. Потом на Себастьяна, который как раз бесшумно менял опустевшую доску из-под сала на полную.

— И всё? Ты понял, про какие клубы я говорю хоть?

— А тебе мало⁈ — оскорбился дед. — Контрразведка — вот она, сидит. Целитель — любого разговорит, у него подход через печень. Да я сам по этим клубам полвека гулял, меня из двух выносили с почётом! А Себастьян…

— Логистика, — сказал Себастьян, поскольку кто-то должен был закончить это представление, и перевернул лист. Протокол пополнился: пять фургонов с чистыми номерами; наличные из конфиската, согласовать с госпожой Ирис; запрос в архив через свояка по орденам; столики в трёх клубах. Перо задержалось над следующей строкой, продиктованной минутой раньше.

— Прошу прощения, ваше сиятельство. Но почему нужна прослушка именно борделей?

— Потому, юноша, — Долгорукий произнёс это с терпением профессора на сотой лекции, — что за пятьдесят лет практики я не встречал заговора, который не обсуждали бы в борделе. Клубы — для приличий. Дела делаются там, где мужчина уверен, что его никто не слушает. Адреса продиктую по памяти.

— Память-то не подведёт? — ехидно спросил Илья.

— На эти адреса — никогда.

Себастьян дописал строку и поставил в блокноте вторую за вечер галочку.

Дверь теплицы скрипнула снова.

На этот раз Миша проскользнул целиком — босиком, в пижаме, с мечом наперевес. Материнский надзор он, судя по довольной физиономии, обошёл с фланга. Мальчишка протопал через теплицу, забрался деду на колени, как забираются на давно обжитое место, и деловито оглядел собрание.

— А вы в войну играете?

За бочкой стало тихо. Три патриарха переглянулись.

— В неё самую, — сказал Долгорукий.

— А можно с вами?

— Подрасти сперва. — Долгорукий положил ладонь на белобрысую макушку, и рука его, полвека подписывавшая приговоры, замерла. — Твоя война потом будет. А эта — наша, стариковская, тебе не понравится.

— Почему?

— Скучная потому что. Одни разговоры.

Миша разочарованно засопел, сполз с колен и был отправлен спать с конвоем в лице возникшей в дверях матери. Долгорукий смотрел ему вслед, пока дверь не закрылась.

Потом взял бутылку и сам, отстранив Себастьяна, разлил остатки по стаканам.

— Вот что, — сказал он. — Скажу один раз, для протокола, и закроем тему. Я в это лезу не за Империю. Наимперился на три жизни вперёд. И тем более не за твоего внука, Воронов, — он сам словно бог. А боги в стариках не нуждаются. — Долгорукий кивнул на дверь, за которой утих топот босых ног. — А вот за своего мальчугана я куда угодно полезу. Если Стоун свою партию по умному сыграет, здесь будет то, что бывает везде и всегда, когда Запад приходит наводить порядок. Я видел, как это выглядит. И не допущу, чтобы увидел мой малец.

— За это и выпьем, — сказал Илья.

— За это выпьем, — согласился Воронов и поднял стакан. — Ну, ветераны. За последнее дело!

— Типун тебе, — сказал Долгорукий. — За крайнее!

Выпили. Долгорукий крякнул, вытер руки о треники — жест, от которого его прежний камердинер скончался бы на месте, — и поднялся.

— Значит, так. Калев ваш — словно бог, тут спору нет. Но в аналоговом дерьме ковыряться — не его уровень. Не дело самому богу по кассам и борделям ходить. А мы — люди привычные, нам и лопату в руки. — Он оглядел свою теплицу, ряды запуганных фикусов, засохшие орхидеи. Усмехнулся чему-то. — Дочери скажу, что записался в клуб садоводов. В выездной.

— А что, — оживился дед, — и не соврёшь ведь! Копать будем много.

Себастьян захлопнул блокнот.

Итог вечера он мысленно оформил одной строкой, достойной занесения в анналы его ремесла: оперативная группа особого назначения укомплектована.

— Себастьян! — Дед уже шагал к выходу, на ходу влезая в пальто. — Заводи мотор! Едем ставить Столицу на уши!

— Сию минуту, ваша светлость.

Себастьян уложил в саквояж стаканы, свернул салфетку и забрал недоеденное сало — активы надлежало беречь, кампания предстояла длинная. У двери теплицы он задержался, окинул взглядом поле сегодняшней битвы. Перевёрнутая бочка, круг света от фонаря, три стариковских силуэта, уже спорящих в темноте о маршруте, — и позволил себе финальное соображение вечера.

Иные дворецкие служат королям. Иные — богам. Себастьяну доводилось и тем и другим. Но служить трём пенсионерам, которые выпили бутылку особого резерва и решили спасти Империю методами полувековой давности, — это, вне всякого сомнения, была вершина его искусства.

Он поправил манжеты и пошёл заводить мотор.

Глава 12

К залу Симпозиума Аркадий подходил с тяжёлым сердцем.

Он знал, как выглядят государственные мероприятия. Рамки на входе, охрана со скучающими глазами, портрет начальства во всю стену, президиум под флагом. Потом три часа приветственных речей от людей, которые путают рожь с пшеницей, и фуршет, на котором настоящий разговор запрещён регламентом.