Темный Лорд Устал. Книга XII (СИ), стр. 24

Рядом носился внук лет шести с игрушечным мечом и рубил воображаемых врагов.

— Деда! А это кто⁈

Себастьян тем временем завершал профессиональную оценку объекта. Диагноз складывался сам и звучал как острая политическая ломка, осложнённая попыткой ухода в дзен через агрономию.

Симптоматика классическая — подражание победителю (сад), избыточное усилие (фикусы забиты в грунт по самые листья), тремор амбиций (совок держит как стилет). Прогноз: пациент отчаянно изображает мирного пенсионера, но по всему, от осанки до злости в кулаке, видно, что скучает он отнюдь не по покою.

Вербовке подлежит. Сопротивление ожидается бурным, но недолгим.

Долгорукий поднял голову. Увидел его светлость Воронова и…

…лицо бывшего Регента исказилось той особой болью, какой болят только фантомные амбиции.

Совок полетел в угол теплицы и звякнул о лейку.

— Нет! — сказал Долгорукий, поднимаясь с колен. — За чем бы вы ни пришли, но нет! Я в отставке. Денег не дам, интриг не плету и в советники не пойду. Новому Лорду я присягнул, бумаги подписал, долг закрыл. Так что идите к чёрту, Воронов! У меня орхидеи сохнут.

— Вижу, — согласился бывший патриарх, оглядывая засохший ряд. — Ты на них, часом, не орёшь по ночам? Фикусы вон стоят как на плацу.

— Миша. — Долгорукий повернулся к внуку. — Беги в дом, скажи маме — у нас никого нет.

Внук убежал, оглядываясь. Долгорукий скрестил руки и встал между гостями и своими фикусами, словно на последнем рубеже.

— Повторю еще раз, для глухих. Я вышел из игры. Я держал эту страну, наделал ошибок на три смертных приговора и чудом отделался этой грядкой. Твой внук, Воронов, оставил мне жизнь, дочь и мальца с мечом — я оценил это, а потому принял все условия. Но сейчас я просто пенсионер, что выращивает цветы.

— Складно, — кивнул дед Воронов. — А теперь бросай лопату, старый хрыч, и слушай. Пока ты в навозе ковыряешься и фикусы запугиваешь, Империю продают из-под полы вместе с твоей грядкой. И малец твой идёт в нагрузку.

— Не мои заботы.

— Заседание МДБ смотрел?

— Нет, — сказал Долгорукий чуть быстрее, чем следовало.

— Смотрел, — удовлетворённо заключил дед. — По глазам вижу. До конца смотрел и с повтором. И выводы сделал правильные, ты ж без выводов дышать не умеешь. Ну-ка, поделись с ветеранами ими. Когда Стоун на весь мир объявляет эмбарго и вызывает мальчонку Императора с Калевом на ковёр — что он делает за кадром? А, Регент? Ты ж сам эту музыку сто раз заказывал.

Долгорукий молчал.

Пока патриархи обменивались любезностями, Себастьян работал тоже.

Он присмотрел в углу пустую бочку, перевернул её и обмахнул. Белая салфетка легла без единой складки. Из саквояжа один за другим встали на бочку четыре стакана, бутылка, доска. Нож прошёлся по салу с сухим шелестом, ломти легли веером, к ним встал хлеб. На всё ушло полторы минуты, и посреди урагана возник натюрморт, от которого дрогнул бы и святой.

Долгорукий покосился на бочку. Отвернулся, но… покосился снова.

— Дешёвый приём, — сказал он с горечью человека, знающего, что приём работает.

— Дешёвый, — согласился Илья Орлов. Он подошёл к бочке и глянул на Долгорукого поверх стаканов с ласковой ядовитостью старого врача. — Зато честный. Не то что у некоторых. В отставку он вышел, полюбуйтесь. Ты, Дмитрий Палыч, из игры выйти не можешь по устройству организма. Ты можешь проиграть или сдохнуть, третьего в тебе не заложено. Вон, на фикусах тренируешься — власть над горшками держишь. Скажи ещё, что тебе этого хватает. Скажи ещё, что ты даже Халифат проспал!

Долгорукий замер.

Он посмотрел на Илью. На деда. На запотевшую бутылку и веер сала. Потом на свои орхидеи таким взглядом, в котором прощание боролось с облегчением.

Наконец махнул рукой и сел к бочке.

Себастьян разлил.

Водка легла в стаканы точно по риске — три полных и себе символические полпальца, поскольку кто-то за этим столом должен был остаться трезвым, а претендентов, кроме него, не наблюдалось. Долгорукий взял стакан, посмотрел сквозь него на свет и выпил залпом, без тоста. Так пьют не за встречу, а гасят пожар.

Себастьян немедленно подлил.

— Ладно, смотрел я твоё МДБ, — сказал Долгорукий, глядя в стол. — Смотрел. И повтор смотрел, тут ты прав, чтоб тебя! Всё заседание разобрал по репликам, старая привычка. — Он повертел стакан. — И скажу вам, что я там увидел. Стоун работает, как по учебнику. Эмбарго — не удавка, а лишь игра в загонщика. Вызов на Ассамблею — это флажки. А сам стрелок сидит в тишине и ждёт, когда зверь пойдёт на него. И стрелок этот — не за океаном, вот что главное. Стрелок здесь, внутри — из наших кто-то.

— От оно, — с удовольствием сказал дед. — А говорил — пенсионер.

— Заткнись, Воронов, дай договорить. — Долгорукий выпил вторую, и Себастьян подлил третью. — Я ведь почему смотрел-то. Я после того разговора с твоим внуком… — Он осёкся, пожевал губами. — Ладно. Скажу как есть, один раз, и не вздумайте ржать. Я ведь его врагом считал — настоящим чудовищем. Я против него полмира поднял и страну положил, потому что был уверен, что он пришёл сожрать эту страну. Все приходят за этим, я других не встречал. Даже когда я лежал в его зелёной палате, и увидел своими глазами моих дочку и внука живыми… я ждал подвоха. Ждал, когда мне объявят счет — плахи ждал. А он мне вместо плахи… цифры показал.

— Какие цифры? — спросил Илья.

— Такие, от которых я неделю спать не мог. — Долгорукий поднял глаза. — Систему он мне показал, целиком. Идеальную систему — где ресурсов хватает хватает на всех и навсегда. Понимаешь, Светлый? На всех! И навсегда! Я всю жизнь резал по живому и оправдывался тем, что на всех не хватит, — а у него хватило, и это не пустая теория, я отчёты читать умею, поверьте. — Он стукнул стаканом о бочку. — И ладно только это, но потом… был Халифат.

Он помолчал.

— Я ведь серьезно думал, что он маньяк. Сильный, страшный, но маньяк — снесёт старое и утонет в обломках, как все. А он вдруг Халифат за ночь взял, деньги имперские до копейки вернул, да еще как красиво! А потом просто вернулся розы поливать. Вы понимаете, что происходит? Это не обычные завоевание. Завоевание я бы понял, но это… — Долгорукий поискал слово, — это миропорядок! Он монолит строит, всерьёз и на века! И когда я это понял, со мной случилось то, чего не случалось никогда. — Он криво усмехнулся. — Мне искренне захотелось ему поаплодировать! Даже сейчас сижу на этой грядке, руки в навозе, и все равно… похлопать ему хочу. Позорище.

— Почему позорище? — искренне удивился дед. — Я вон в голос ржал на весь балкон. И ничего, полегчало!

— Тебе полегчало, потому что ты всю жизнь против системы шел. А я всю жизнь — был системой. Мне что аплодировать тому, кто мою жизнь перечеркнул? — Долгорукий махнул рукой и вдруг посмотрел на деда прямо, трезво, несмотря на три стакана. — Ладно, к делу, Воронов. Ты ведь не исповедь мою слушать приехал. Стрелка ищешь?

Себастьян раскрыл блокнот и поставил в нём первую галочку. «Объект к вербовке готов. Сопротивление сломлено: тридцать процентов — факты, тридцать — Халифат, сорок — особый резерв. Расход резерва — в пределах сметы».

— Ищем, — сказал дед и придвинулся к бочке вместе с ящиком. — Расклад такой. Крылатая девка моего внука видит всё, что существует и дышит в цифре. Каждый перевод видит, каждый звонок. Дураков она выловила давно, пачками брали. Но в этом случае… она ничего она не увидит. Понимаешь почему?

— Конечно, понимаю, — сказал Долгорукий. — эти следов в цифре не оставляют.

Он отставил стакан и поднялся. Прошёлся вдоль стеллажа с фикусами, заложив руки за спину, и Себастьян отметил, как меняется человек.

Сутулость пенсионера сходила с него слой за слоем, шаг твердел. У дальнего стеллажа Долгорукий остановился, машинально поправил покосившийся горшок и заговорил уже другим голосом:

— Деньги он получает наличными. Золотом, векселями — чем угодно, что не оставляет цифровых следов. А наличные — это курьеры, а курьерам нужны кассы. Где-то в Столице сейчас работают три-четыре обменные точки под старыми вывесками…