Темный Лорд Устал. Книга XII (СИ), стр. 23
— По существу вашего выступления, — сказал он без всякого выражения, тоном сводки о погоде. — Свод имперских законов номер сорок пять, на который вы ссылались, аннулирован указом Лорда-Протектора пятнадцать минут назад вместе с хартией о резерве и ещё двумястами актами, писанными в свое время специально под воровство. Ирис разошлёт новый реестр на браслеты. Так что правовая база под вашей речью уже отсутствует. Впрочем, — Степан перевернул страницу в папке, — это не главное.
Он поднял глаза на средний ярус.
— Главное вот что. Четыре минуты назад, во время собственного выступления, вы отдали распоряжение о переводе сорока миллионов имперских рублевых кредитов на анонимный счёт в юрисдикции Западного Альянса. Решили, видимо, что под шумок успеете. — Пауза. — Не успели. Транзакция заблокирована на исходе, средства возвращены в казну. Заодно ОКО подняло по этому счёту всю историю. Восемь лет, двести шестьдесят эпизодов. Дорожные фонды вашей области — там же.
В амфитеатре стало так тихо, что стало слышно, как под куполом шумит вентиляция.
Губернатор поднялся. Рот его открылся и закрылся. Лоснящееся лицо шло серыми пятнами.
— Это… — выдавил он. — Это провокация… я требую…
— Требовать вы больше ничего не можете. — Степан уже не смотрел на него. Он смотрел в свои бумаги и говорил отстранённо, заканчивая мелкий вопрос перед возвращением к важному: — Ваш статус аннулирован. Личные и клановые счета заморожены. На выходе из зала вас ожидает сопровождение — дальнейшее вам объяснят люди Крайнова, у них это хорошо получается. Можете быть свободны.
И перевернул страницу.
Губернатор меж тем… шёл к выходу долго.
Амфитеатр молчал и смотрел, как некогда самый влиятельный человек трёх областей спускается по проходу, будто постаревший на десять лет всего за минуту, серый и с прыгающими от тремора руками. У дверей его встретили двое в неприметных костюмах, встали по бокам и вывели. Двери закрылись без звука.
И только тогда до галёрки дошло по-настоящему то, чтто происходит.
Степан чувствовал, как наверху меняется сам воздух. Испарялись ухмылки, втягивались головы. Вчерашние хозяева жизни одновременно производили в уме одно и то же вычисление. Какой-то завхоз у трибуны только что стёр весьма влиятельного человека, выделив ему одну минуту между углём и трубами. Даже голоса не повысил. Причем уничтожил их собственным оружием — параграфом и протоколом.
Пришло ясное понимание, что… что-то действительно в стране изменилось.
— Итак, продолжим, — сказал Степан, отыскав нужную строчку. — Трубы на Север. Ирис посчитала: до морозов надо перебросить восемьсот километров труб большого диаметра. Савелий Игнатич, Иван Петрович — с вас к завтрашнему дню точная разбивка по районам: где меняем всё, где латаем до особых распоряжений Лорда Воронова. Потянете за сутки?
— Потянем! — Савелий вскочил с блокнотом. — Степан Васильич, у меня уже прикинуто, вот, по нашему региону…
— Отлично, после заседания ко мне. Далее, уголь…
Заседание покатилось споро, без единого шепотка сверху. А когда Степан объявил нормативы отгрузки, произошло то, чего этот зал не видел за всю свою историю: галёрка записывала. Шелка и перстни склонились над блокнотами, и бывшие владыки жизни трясущимися руками, кто во что горазд, выводили цифры про трубы большого диаметра. Очень старательно, как первоклассники, боящиеся ошибиться в первой прописи.
Морозов, сидевший в президиуме, поймал взгляд Степана и с уважением кивнул. Степан кивнул в ответ и перелистнул страницу.
Боевое крещение новой власти состоялось.
Глава 11
Бронированный внедорожник шёл за город на скорости, которую Себастьян находил избыточной, а водитель из людей Глеба — недостаточной, потому что с заднего сиденья каждые пять минут кричали «гони!».
Себастьян сидел спереди с саквояжем на коленях. Саквояж был собран утром по всем правилам выездного протокола: бутылка водки особого резерва, четыре гранёных стакана в войлочных гнёздах, шмат сала в пергаменте, хлеб, нож, безупречно белая салфетка. Отдельным отделением ехала смета на ремонт теплицы — на случай, если переговоры пойдут не по плану. Опыт подсказывал Себастьяну, что переговоры его светлости всегда идут не по плану, вопрос лишь в масштабе разрушений.
Сзади азартно шлёпали карты.
— Министерство путей сообщения! — объявил дед. — И флот в придачу. Вскрывайся, Илюха!
— Забирай своё министерство, — хладнокровно отвечал Илья Орлов. — А я вот с тузов зайду. Против тузов твой флот — это, извини, баржи.
— Шулер! Светлый Патриарх, а шулер! Куда мир катится… Себастьян, запиши. Я теперь должен ему два министерства и флот.
Себастьян сделал в блокноте пометку. Помечать он привык всё — долги патриархов имели свойство всплывать в самые неожиданные моменты и в самых неожиданных валютах.
За окном тянулись предместья, и Себастьян, следя вполглаза за дорогой, позволил себе короткое философское размышление — единственная роскошь, которую он разрешал себе на службе.
Госпожа Ирис, вне всякого сомнения, была великолепна. За неделю она сделала то, на что у имперских ревизоров ушли бы столетия. Просветила каждый счёт, уволила девять десятых чиновников и поймала за руку сорок казнокрадов, включая одного прямо на трибуне. Цифровой мир лежал перед ней прозрачный, словно аквариум.
Однако у аквариума имелось дно, а под дном — ил. И в этом иле, недосягаемый для алгоритмов, сейчас шевелился кто-то старой школы. Себастьян знал это со вчерашнего вечера, когда его светлость, послушав трансляцию заседания МДБ, вдруг перестал ёрничать, долго смотрел в стену и произнёс слова, от которых Себастьян мысленно открыл новую смету: «Знаю я эту музыку, Себастьян. Когда за океаном такое поют — значит, здесь уже нашёлся тот, кому дирижируют. И работает он по-старому. Наша крылатая красавица его не увидит. Такого зверя берут только по запаху».
А нюх на такого зверя, добавил тогда его светлость, из всех живых остался лишь у троих, не считая моего внучка. Но внучку с такими разбираться по статусу не положено.
Двое уже были в машине. За третьим они ехали сейчас.
Себастьян сверился с картой. До поместья Долгоруких оставалось семь километров, и он искренне надеялся, что тамошний паркет застрахован.
Поместье Долгоруких встретило их коваными воротами и охраной, которая ещё не решила, как жить дальше.
Четверо у ворот носили форму без знаков различия — из той клановой гвардии, что уцелела после памятного штурма. Увидев незнакомый внедорожник, они привычно развернулись в заслон, старший потянулся к рации.
Себастьян вышел из машины первым.
Он не сказал ни слова. Просто встал у капота, поправил манжеты и оглядел заслон с доброжелательным вниманием — так метрдотель оглядывает гостей, прикидывая, доросли ли они до этого заведения. Старший охраны встретился с ним глазами, подержал взгляд секунды полторы и пришёл к выводу, что сегодня прекрасный день, чтобы просто постоять в сторонке. Заслон рассосался и ворота открылись.
— Учись, Илюха, — донеслось из машины. — Вот что значит кадры.
Дворецкого Долгоруких, выбежавшего навстречу, Себастьян нейтрализовал профессиональной любезностью и одним вопросом о состоянии здешних погребов. Хозяина искать не пришлось — со стороны оранжереи доносился детский смех и стук лопатки о грунт.
Троица обогнула поместье и остановилась у входа в теплицу.
Зрелище стоило дороги.
Посреди теплицы, на коленях, в тренировочных штанах с вытянутыми коленями и в старой фланелевой рубахе, стоял бывший Регент Империи и сажал фикус. Причем сажал с остервенением! Вгонял совок в грунт, как вгоняют нож, утрамбовывал землю ударами кулака, и вся его посадка вопила о том, что этот человек не цветок сажает, а проводит допрос с пристрастием. Вокруг по стеллажам стояли жертвы предыдущих допросов: два десятка фикусов, посаженных с той же беспощадностью, и ряд орхидей, сохнущих, видимо, от одного его взгляда.