Темный Лорд Устал. Книга XII (СИ), стр. 22

Рассадку делала сама Ирис по своей машинной логике. В первых рядах, на лучших местах, сидели знакомые мужики: Савелий Игнатич с неизменной папкой, Петрович, Никитич и десятки провинциальных мэров и глав районов. Они разложили блокноты и то и дело оглядывались, будто ждали, что подойдут и попросят пересесть. Испокон веку на эти кресла сажали по чину, да по крови, а Ирис рассадила по единственному критерию, который признавала — по пользе. Кому исполнять решения, того ближе к трибуне, чтобы слышал.

А кому предстояло слушать про себя, тех отправили под купол.

Галёрка тонула в шелках. Столичные департаменты, областные тузы, вчерашние хозяева жизни — вся публика, у которой отняли министерства, теснилась на верхних ярусах, куда раньше не пустила бы собственных секретарей. Сверху шло беспрерывное шевеление. Там шептались и брезгливо озирали зал. Слов Степан не слышал, да они и не требовались: он двадцать лет читал эти лица снизу вверх, а теперь читал сверху вниз, и грамота оказалась той же. Галёрка во всю прикидывала, как всё это отменить.

В среднем ярусе Степан заметил знакомую лоснящуюся физиономию. Тот самый губернатор из отеля сидел, закинув руку на спинку соседнего кресла, и один на всей галёрке выглядел не раздавленным, а готовым к бою.

Обещанное «завтра» для него так и не наступило. За губернатором не пришли, и по его вальяжной посадке Степан ясно читал ход мысли: пронесло. Пусть новая власть сколько угодно лает, и раз не кусает, значит, с ней можно по-старому.

Степан задержал на нём взгляд и вернулся к залу.

Браслет мигнул: «Трансляция на всю Империю. Начинайте, когда будете готовы».

Степан отодвинул заготовленную речь на край трибуны. Опёрся на неё обеими руками, по-хозяйски, как двадцать лет опирался на капот служебного грузовика во время планёрок.

И заговорил.

— Ну что, мужики. Отгуляли?

Амфитеатр качнуло. Первые ряды прыснули, не веря, что так можно. С галёрки долетел общий возмущённый вздох.

— Ну вот и кончились банкеты, — продолжил Степан. — Дальше пойдёт работа, и скажу сразу: говорить буду по-простому. Кому надо с регламентами и приложениями — всё разошлёт Ирис на браслеты, читайте на здоровье. А с трибуны я буду говорить так, чтобы понял каждый, у кого в хозяйстве есть хоть одна труба.

Он раскрыл папку, глянул в неё и закрыл обратно.

— Положение такое. Зима уже вот она. По стране — четыре тысячи котельных в аварийном состоянии, я цифру сегодня утром запрашивал. Теплотрассы на Севере гнилые на треть протяжённости. Склады продовольственного резерва пустые наполовину, и это по бумагам, а что там по факту — узнаем на этой неделе, проверки уже идут. Дороги, мосты, больницы — сами всё знаете, вы по этим дорогам сюда ехали.

Первые ряды закивали. Савелий Игнатич что-то яростно записывал.

— Так вот. — Степан обвёл зал взглядом. — Хватит бумажки перекладывать. Много лет жили с этими бумажками. Внизу люди мёрзнут, наверху отчёты греют. Кончилось это время, с этого дня работаем по-другому. Каждый район называет свои дыры вслух, честно, без прикрас, а страна эти дыры затыкает. Деньгами, трубами, людьми, чем надо. Не через год по согласованию, а сейчас, потому что зима согласований не читает. Начнём с Севера, там горит сильнее всего…

Он говорил, и с первыми рядами происходило то, что Степан видел когда-то в собственном Воронцовске, на первой планёрке после прихода Лорда. Люди распрямлялись — мужики, которых десятилетиями учили сидеть тихо и не высовываться, подавались вперёд, ловили каждое слово, и в глазах у них разгоралось недоверчивое, изголодавшееся — неужели правда можно вслух? И за это не накажут, а помогут?

Этот язык они понимали. На этом языке с ними не разговаривала ни одна власть.

Зато галёрка понимала по-своему. Сверху шевеления становилось больше. Там переглядывались всё смелее, шептались всё небрежнее. Степан спиной чуял, как наверху зреет вывод — пустили какого-то завхоза к трибуне. Говорит про трубы, регламентов не знает, солидности ноль — не власть, а недоразумение. Такого не бояться надо. Такого надо ставить на место сразу, пока не освоился.

— … по углю вопрос решён, эшелоны пойдут с понедельника, — продолжал говорить Степан. — Теперь по трубам. Ирис посчитала потребность: на Север до морозов надо перебросить…

— Позвольте! — раскатилось сверху.

Не дожидаясь никакого позволения, поднялся некий лоснящийся губернатор.

Он вставал неторопливо, размеренно оправляя пиджак. Сразу видно — человек, выходящий на любимую арену. Зал притих, все головы повернулись наверх, и губернатор выдержал паузу, собирая внимание.

— Прошу прощения, что прерываю… хозяйственную беседу. — Слово он подал на вытянутых руках, как несвежую рыбу. — Но кто-то же должен сказать. Степан Васильевич, голубчик, вы, вне всякого сомнения, прекрасный… — пауза, улыбка для галёрки, — завхоз. Для вашего чудесного крошечного городка. Уголёк, трубы, теплотрассы — заслушаешься, честное слово, повеяло чем-то родным, деревенским.

По верхним ярусам угодливо захихикали. Губернатор расцвёл и пошёл в атаку по-настоящему:

— Однако мы здесь, изволите видеть, управляем Империей. А управление Империей, при всём почтении к вашим трубам, требует знаний. Юридических. — Голос его окреп, налился профессиональным металлом. — Вы только что публично объявили о перераспределении бюджетных средств. Между тем статья восемнадцатая Свода имперских законов номер сорок пять прямо запрещает межрегиональные переброски без заключения Бюджетного комитета. Комитет, к слову, вами же вчера и упразднён — прелестная коллизия. Далее: поставки стратегических ресурсов регулируются хартией о государственном резерве, каковая требует согласования обеих палат. Палаты не созваны. Эшелоны «с понедельника», говорите? — Он развёл руками. — На каком, простите, правовом основании? По душевной доброте?

Галёрка загудела одобрительно. Из шелков понеслось поддерживающее: «Резонно!», «Пусть ответит!», «Порядок есть порядок!» — старая машина почуяла знакомую колею и радостно в неё вкатывалась. Так душили любую инициативу. Запрет можно оспорить, а согласование нет. Тысяча бумажных петель, в которых вязло всё живое.

Первые ряды смотрели на трибуну с тоской. Савелий Игнатич сжал свою папку так, что скрипнул картон. Мужики узнавали происходящее до последней ноты: вот сейчас начнётся. Сейчас выскочку утопят в регламентах, заболтают, замотают по инстанциям — и всё вернётся на круги своя. Всегда возвращалось.

— Так что позвольте резюмировать. — Губернатор упёрся руками в барьер яруса и навис над залом, смакуя финал. — Ваши намерения трогательны, Степан Васильевич. Но вы не имеете права диктовать этому собранию ничего — ни-че-го — без соблюдения установленных процедур. Закон, голубчик, писан для всех. Даже для друзей… новой администрации.

Он победно уселся под злорадный шум своей галёрки.

Зал замер и уставился на трибуну.

Степан молчал и смотрел на губернатора через весь амфитеатр.

Галёрка ждала крика. Первые ряды ждали беды. Сам губернатор ждал оправданий — по его довольной позе читалось, как он уже смакует ответное «ну поймите, люди же мёрзнут», которое утопит в трёх новых параграфах.

Но в этот момент где-то внутри Степана доживал свои последние мгновения провинциальный мэр, которым он когда-то был, когда еще снимал шапку перед такими вот лоснящимися господами. Тот, что глотал, кивал, писал прошения и верил, что если по-хорошему, по-человечески, то поймут. Хороший был мужик и честный. Только страну такие, как этот губернатор, сверху, жрали при нём — и дожрали бы, не приди правильный садовник.

Браслет на запястье тепло засветился. Степан опустил глаза. Ирис уже вывела на экранчик досье, счета, схемы — и последнюю строку, подчёркнутую, со свежей отметкой времени.

Степан прочёл. Поднял голову.

Только что провинциальный мэр внутри него умер тихо, и даже без мучений. И теперь с трибуны говорил новый Премьер-министр всей Империи. Трансформация прошла на удивление просто и… как по маслу. На это ли рассчитывал «садовник», который усадил его в это кресло?