Гонец в преисподнюю, стр. 79
Казнь.
Это не укладывалось в уме.
Вся моя прошлая жизнь отрицала понятие казни. Ссылка на Остров Девяти Смертей, — в какой-то степени отсроченная казнь! — это я понимал и принимал. Но сама идея того, что один человек может на глазах у собравшихся отрубить голову другому человеку, или пронзить его копьём, или сварить живьём в кипящем масле, не опасаясь неизбежного фуккацу…
Надо идти. Отказ не примут.
Мои руки дрожали. Хорошо, что я успел спрятать драгоценные чашки обратно в коробку. Разбил бы, точно говорю.
2 «Как же так, господин Торюмон?»
Двор был посыпан белым песком.
Это был не внешний двор замка Сюри, куда вело четверо ворот, и не внутренний, где ворот было вдвое больше. На территории внутреннего двора размещался главный дворец Сэйден, а также правительственные здания, и значит, там было неподходящее место для площадки для казней.
На площадку меня провели окольными путями: сперва по серой каменной лестнице из выветренных плит, где по бокам высились могучие стены укреплений, затем в двухэтажное деревянное здание, сверху донизу выкрашенное в темно-красный цвет, с окнами, забранными прочными решётками, и лишь потом уже — в укромный дворик, какой я упомянул вначале.
С одной стороны этого белоснежного квадрата, похожего на окно в настоящую зиму, находился выход из красного здания. По правую и левую руку на низких, покрытых коврами помостах лежали подушки для зрителей. Справа они уже были заняты десятком высокопоставленных, судя по нарядам, особ. Там же, впереди всех, на складном табурете, как полководец перед битвой, сидел принц-регент Чятан Тёай, — я помнил его по банкету.
Слева лежали две подушки. На одной сидел дзайбан, господин Уваи. Вторая подушка пустовала.
— Вам туда, господин, — шепнул сопровождавший меня чиновник.
Поклонившись регенту, я проследовал, куда сказано. Сев рядом с дзайбаном, я задумался над тем, почему нам двоим выделили отдельный помост, и пришёл к выводу, что мы представляем сёгуна и князя Сацума, чьим вассалом является король Рюкю, и сидеть отдельно от местных властей, — скорее честь, чем пренебрежение.
А может, регент и его гости хотели полюбоваться не только казнью, но и «журавлями» Чистой Земли, чьими стараниями пришёл к смерти и позору первый министр Сансикан.
Когда я сел, слуги вынесли из здания тростниковую циновку и расстелили её в центре двора. Вслед за слугами появился палач, — рябой, голый по пояс детина. На плече он нёс длинный и широкий меч с закруглённым концом. Палач встал на колени, отвесил нижайший поклон сперва зрителям правой стороны, затем нам с дзайбаном, — и, поднявшись, замер подле циновки.
Слуги к тому времени удалились.
Принц-регент сделал вялый жест рукой. Где-то забили барабаны: глубокий, низкий звук наполнил двор, заставил сердце биться чаще. Из здания в сопровождении суровой стражи потянулись смертники: первым шёл, точнее, висел на руках сопровождающих его силачей Сай Ханэдзи. За ним плелись Уруга, второй телохранитель и тощий Генсей. Последнего было трудно узнать — нижняя часть лица Генсея представляла собой сложное сооружение из бинтов и бамбуковых реечек.
Похоже, в тюрьме над ним трудились не только палачи и дознаватели, но и лекари.
Генсей ожёг меня взглядом. Будь взгляды способны убивать, я бы уже переместился в тело Генсея, и даже пожаловаться не смог бы, по причине сломанной челюсти.
Стража бросила смертников на колени за три шага до циновки. Несчастные были одеты в богатые наряды, памятные мне по рассвету в бамбуковой роще, но за время, проведённое в тюрьме, роскошь превратилась в лохмотья. Дорогая ткань с вышивкой лишь подчёркивала убожество, каким стала одежда приговорённых.
Окажись на моём месте святой Иссэн или какой-нибудь другой мудрец, он нашёл бы в происходящем глубокий смысл, символ зыбкости земной славы. Я же просто пытался сдержать дрожь и всей душой желал, чтобы всё это закончилось как можно быстрее.
Не хватало только упасть в обморок при принце-регенте!
Регент снова повёл рукой.
Первым на циновку втащили Сая Ханэдзи. Толстяк трясся всем телом, как бывает во время приступов лихорадки, и дико вращал глазами, озираясь, словно в поисках спасения. Даже на коленях ему было трудно стоять. В конце концов он упал вперёд и упёрся руками в землю.
Палача это не смутило. Встав над приговорённым, он занёс меч.
Меня тоже начало трясти, как если бы это я стоял на циновке в ожидании смерти. Кажется, господин Уваи испытывал те же чувства. Казнь была для дзайбана таким же немыслимым событием, как и для меня.
Меч опустился. Голова Ханэдзи откатилась в сторону.
Тело упало на залитую кровью циновку.
Какое-то время палач стоял без движения. Ждал следующего приказа? Давал возможность ещё живым смертникам ужаснуться, а зрителям — полюбоваться свершившимся правосудием?
Не знаю.
Затем палач повернулся в нашу сторону.
Плоское, невыразительное лицо его исказила гримаса, похожая на судорогу. Это быстро прошло, лицо палача стало ещё более тупым, чем раньше. Рябая кожа посерела, отдалённо напомнив ступени каменной лестницы, по которой я поднимался сюда.
— Господин Торюмон? — спросил палач, дико вращая глазами. — Как же так, господин Торюмон? Что же это такое?
И затрясся, словно в приступе лихорадки.
3 Справедливое решение
— Перерожденец, назовите себя.
— Сай Ханэдзи.
— Ваша должность и ранг до перерождения?
— Первый министр Сансикан. Вернее, я был первым министром, пока…
— Пока — что?
— Пока не совершил ряд тяжких преступлений.
— Вы узнаёте меня?
— Вы Торюмон Рэйден, старший дознаватель службы Карпа-и-Дракона в королевстве Рюкю.
— Ваше любимое блюдо?
— Тинсуко «девятихвостой кошки»…
Это я остановил дальнейшую казнь. Закричал, приказал, и меня послушались. Я не имел права кричать на принца-регента, и уж тем более приказывать ему, но учитывая произошедшее, мне простили грубейшее нарушение этикета, простили и забыли.
Как ни крути, я действительно был старшим дознавателем службы Карпа-и-Дракона в королевстве Рюкю. Я первым понял, что стряслось. Взгляд палача, его лицо, — я уже видел такие взгляды, такие лица.
Описывать панику, охватившую зрителей правой стороны двора, когда они поняли, о чём я им кричу, и поверили моим словам, я не стану. Никогда не видел, чтобы люди так бежали: спотыкаясь, отпихивая друг друга, падая и вскакивая. Словно демона узрели, честное слово! Бежали стражники, бежали приговорённые, плохо соображая, кто из них кто. Казалось, останься они на месте, и каждого постигнет внезапное фуккацу, соверши он убийство или нет, будь он убит или останься в живых.
Двор опустел в единое мгновение.
К чести регента, он остался на месте. Когда все, кто хотел спастись бегством, исчезли в красном здании, принц-регент встал с табурета, подошёл к краю помоста и некоторое время разглядывал палача — остолбеневшего, безмолвного! — и труп у его ног.
«Господин Торюмон, — наконец произнёс Чятан Тёай, делая уже знакомый мне вялый жест рукой. — Прошу вас, исполняйте свои обязанности. Я вам полностью доверяю!»
А я что? Я начал исполнять.
— В чём вы признались на допросах, перерожденец?
— Я подготовил корыстное фуккацу для Лю Фаня, составителя и толкователя календарей из Кунинды. Я пытался избавиться от Лю Фаня, когда он стал безликим.
— Продолжайте.
— Я велел убить жену Лю Фаня и его самого, желая избавиться от свидетелей. Я организовал похищение женщин вашей семьи, господин Торюмон. Ещё раньше, вступив в преступный сговор с прошлым дзайбаном, я…
— Достаточно. Это лишнее.
— Да, господин Торюмон. Я сделал всё по правилам.
Задал необходимые вопросы, получил ответы.
Привлёк трёх свидетелей, знавших Сая Ханэдзи в его прошлой жизни, велел им спрашивать, а Ханэдзи отвечать. Фудзи старательно вёл протокол. Даже узнав истинное имя слуги, я по-прежнему звал его Фудзи — так было проще.