Гонец в преисподнюю, стр. 72

Он подбоченился:

— И правильно сделал, как сердцем почуял! Не будь меня здесь, зарезали бы тебя, Фудзи, как свинью. Точно подмечено, четвёрки — к несчастью!

— Почему сразу как свинью? — обиделся Фудзи. — Просто зарезали бы…

Что было дальше, я мог не спрашивать. Широно кинулся на убийцу, с оружием или без, неважно; тот бросил Фудзи, решив не связываться с двумя, выскочил во двор, взлетел на забор, — и вот он я, Торюмон Рэйден, прямой участник дальнейших событий.

— Дерётся, как демон! — вздохнул Широно, дословно повторив слова Катацумури-третьего. — Быстрый, зар-раза… Ничего, я тоже не сплоховал! О, Рэйден-сан, что мы всё о себе? Как прошёл ваш визит к министру?

Не спеша ответить, я сел напротив Фудзи, подложив подушку, и скрестил ноги. Отвечая Широно, я пристально разглядывал раненого. Можно было подумать, что добрый господин очень печётся о здоровье преданного слуги.

Фудзи ёрзал на месте. Понимал, что это не так.

— Отлично прошёл визит, — после долгой паузы произнёс я. — Превосходно прошёл. Высокий господин Сай Хандзи, этот лысый толстяк…

Последние слова я выделил интонацией.

— …этот лысый толстяк был чрезвычайно гостеприимен. Меня шесть раз приглашали остаться на ужин, а потом, вероятно, и заночевать. Шесть раз вместо трёх обычных! Согласись я, и пропустил бы знаменитую пьесу Тикамацу Мондзаэмона «Нападение убийцы в отхожем месте». А ты, Широно, не выпади тебе две благословенные четвёрки, задержался бы в игорном доме, — и тоже, может, до утра.

Жестом я подвёл итог, как отрубил:

— Фудзи, ты был бы дома один.

— Да, господин, — тихо откликнулся он.

— Тебя убили бы, понимаешь?

— Меня бы убили, господин.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать? Ну, помимо того, что из тебя вылетело фейерверком в поганую яму. Я дарю тебе последнюю возможность. В дальнейшем я уже не буду столь добр.

Я наклонился вперёд. Его лицевая плоть была сейчас так близко, что кого угодно стошнило бы; кого угодно, кроме меня. Разговор назрел и перезрел, как забродившая слива; он уже летел с ветки вниз, чтобы разбиться в кашу.

— И вот ещё что, Фудзи. Если сейчас ты снова скажешь мне, что ты Фуця, или Хуця, чьё имя я до сих пор не могу выговорить правильно…

Он дрожал всем телом. Пытался вжаться в стену.

— …и ты родился на материке, в Сямыни, где у тебя три мебельных магазина и доля в судовладельческой компании, а затем приплыл на Окинаву в поисках новой жизни… Тогда, мой верный, мой честный Фудзи, я вспомню, что каонай можно убивать безнаказанно — и закончу то, что не доделал ночной убийца с острым ножом. Впрочем, он бы это сделал быстро, а я, уж поверь моему слову, получу полное и окончательное удовольствие.

И я возвысил голос:

— Хватит мне трупов! Хватит похищений! Говори!

3 Покаяние Фудзи

Я солгал вам, господин.

Мне нет прощения. Смерть — мельчайшее из наказаний, каких я достоин.

При первой встрече я сказал вам, что я — Ху Цзя из Сямыни, мебельщик и судовладелец, который незаконно приплыл с материка на Окинаву, намереваясь совершить преступное фуккацу.

Из всего этого правда — только намерение.

Моё имя — Лю Фань, я составитель и толкователь календарей. Я родился и прожил долгую жизнь здесь, на этом острове, в деревне Кунинде, которую вы зовёте Кумэмурой, служа в деревенской управе. Лю Синь, производитель бумаги и чернил, кого вы, господин, зовёте Рюсэном, — мой племянник. Лю Хо, ваш секретарь, — мой внучатый племянник.

Покойная Минчжу, убитая в базарный день, — моя несчастная жена.

Вместо меня родственники похоронили гроб, полный травы. О, лучше бы моё тело лежало в этом гробу, стократ лучше! Тогда я не испытывал бы таких страданий.

На допросе я испугался сказать вам всё это, открыть душу. Клянусь, я боялся не за себя, — мне уже было нечего терять. Я опасался за семью, полагал, что узнав о моём преступлении, вы начнёте преследовать их всей мощью закона Чистой Земли. Позднее, узнав, что ваши законы не трогают членов семьи человека, решившегося на корыстное фуккацу, я решил было открыться вам, но снова испугался, сильней прежнего.

Вы спросите, чего я боялся?

Презрение соседей, какое непременно бы обрушилось на семью Лю, как только люди прознали бы о случившемся, — страшная кара. Жизнь в Кунинде превратилась бы в мучение для моих близких. Они были бы вынуждены переехать на другой остров Рюкю, где их никто не знал бы, или даже в Поднебесную, утратив уважение окружающих и бросив всё, что нажили поколениями.

Страшная участь, и всё из-за меня, глупца!

Да и как я мог после честного признания предстать перед женой в этом ужасном облике? Это убило бы её верней шила, вонзившегося меж рёбрами.

Когда я узнал о смерти Минчжу, моё сердце облилось кровью. Вы, должно быть, видели, господин, что со мной творилось, как я лгал, что болен, желая остаться в управе. Оказавшись дома, пусть даже у ворот, я едва не упал без чувств. Каждый миг был пыткой, каждый вздох разрывал грудь на части.

Когда же я узнал, что мою жену убили, — вне сомнений, из-за меня! — моё сердце сгорело в костре ненависти к самому себе. Я сказал вам, что заболел? Болезнь — пустяк, пылинка в сравнении с той лавиной, что обрушилась на меня. Да я тысячу раз умирал заживо, желая последовать за Минчжу, и не мог умереть!

Лучше бы убийца зарезал меня этой ночью. Лучше бы я бездыханным упал на дно выгребной ямы, а душа моя отправилась в ад грязи и нечистот.

Стократ лучше! Тогда бы мне не пришлось каяться перед вами, задыхаясь от стыда.

Простите, господин. Сейчас я продолжу.

Благодарю вас, господин Широно. Чашка с водой — то, что сейчас просто необходимо. Вы очень добры ко мне, недостойному.

Высокий господин Сай Ханэдзи — он и есть лысый толстяк, которого я упомянул в показаниях на допросе. У меня не хватило сообразительности изменить его внешность. Позже я надеялся, что вы никогда не встретитесь с первым министром, и моя обмолвка никому не навредит. Да и мало ли в Нахе лысых толстяков? Но именно с ним я договаривался о преступном фуккацу.

Мы знакомы. Во время одной из деловых встреч, точнее, на званом ужине после встречи я выпил лишнего — и признался ему, что дорого заплатил бы волшебнику, который позволил бы мне заснуть в старом, больном, изношенном теле, а проснуться уже в молодом и полном сил.

Полагаю, министр запомнил мои слова. Вскоре он предложил себя на роль доброго волшебника. Я понимал, что кроме платы, — она и вправду оказалась немалой! — я, как незаконный перерожденец, всегда буду в кулаке у высокого господина Ханэдзи. К моему стыду, колебался я недолго. Зависимость от первого министра — это же рай в сравнении со смертью?

Рай оказался преисподней.

На допросе, господин, я упомянул лысого толстяка, не назвав его по имени, затем парня, чьё тело сейчас ношу, и двух татуированных слуг, похожих на борцов. К сожалению, я промолчал о том, что в кабинете, где случилось моё злосчастное перерождение, стояла ширма, а за ширмой кто-то сидел и наблюдал за происходящим. Я не видел человека за ширмой, но глубоко убеждён, что там находилась госпожа Ифа, жена — с недавних пор вдова! — начальника Канасуку.

Это её мальчики притворились слугами, а позднее охраняли меня и намеревались убить.

Я всё рассказал, господин. Во всём признался.

Делайте теперь со мной, что хотите.

Хуже, чем есть, уже не будет.

4 «Не бойтесь»

— Вы это знали? — спросил Широно.

Он стоял у стены, рядом с фонарём. Тень за ним была бесформенным чёрным пятном, входом в преисподнюю, а Широно походил на гонца, готового в любой миг сорваться с места и отправиться во тьму с докладом.

— По возвращении от министра? — я пожал плечами. — Да, знал.

— Всё?

— Главное, но не всё.

— Тогда зачем вы позволили ему так долго говорить?

Я снова пожал плечами:

— Хотел услышать, соврёт он или скажет правду.