Гонец в преисподнюю, стр. 60
И я не удержался от шпильки:
— Разумеется, я оплачу аренду животного. Перед тем как выйти со двора на улицу, я задержался у ворот, достал из рукава белую повязку и не торопясь, чтобы все видели и уяснили, что я делаю, повязал её на левую руку. Траур, значит траур, как бы ни вёл себя племянник усопшей — и чего бы он, не имея на это ни малейшего права, ни требовал от людей, пришедших с соболезнованиями. Глядя на меня, Широно поступил также.
Глава вторая
Есть ли в пьесе демоны?
1 «Я не брошу вас!»
Возвращались мы в тягостном молчании.
Это было очень кстати, потому что в том состоянии, в каком я находился, я мог взорваться в ответ на любое неосторожное слово — и потом горько пожалел бы об этом.
У ворот я весь извёлся. Рюхо не шёл и не шёл, Фудзи обмяк на табурете, как если бы в любую секунду мог брякнуться в обморок, и хрипло дышал под маской, временами срываясь то ли на стон, то ли на всхлип; мы с Широно переминались с ноги на ногу, глядя на забор, друг на друга, куда угодно, лишь бы чем-нибудь занять себя, а мальчишки глазели на нас, приплясывая от возбуждения. Со двора время от времени на улицу выскакивал кто-нибудь из челяди, якобы по делу, и бежал мимо нас, чтобы сразу же вернуться, а на самом деле просто желая ещё разок полюбоваться большими шишками из Нахи, кому господин Рюсэн устроил такой неласковый приём.
Привели осёдланного мула, а Рюхо ещё не вернулся.
Он что, до завтра прощаться будет?!
Когда же секретарь наконец вышел из ворот, я готов был убить его на месте. Но даже самая простая выволочка на людях лишь усугубила бы позор, и я мотнул головой, веля всем занять места в сёдлах, после чего возглавил процессию.
По дороге желание сорвать злость на Рюхо угасло. Человек прощался с бабушкой, пусть даже двоюродной, за что его бранить? Торопливость в подобных ситуациях — признак ничтожных умов и остывших сердец.
Хорошо, что и я в свою очередь не поспешил ответить Рюсэну грубостью на грубость!
Воображение, богатое и пылкое, мигом нарисовало картину, как слово за слово, и мы с Рюсэном, забыв, кто мы и где мы, вступаем в драку. Я берусь за плети, нет, хуже, — я прыгаю на крыльцо, мы схватываемся, падаем, катаемся, по очереди громоздясь друг на друга и размахивая кулаками, и никто не спешит нас разнять, напротив, каждая сторона возгласами подбадривает своего бойца…
Такой была бы наша драка или иной, но при одной мысли о том, что это могло случиться на самом деле, меня прошиб холодный пот. Впрочем, мысли мои быстро приняли другой оборот.
Почему Рюсэн так принял меня?
Сейчас, когда я немного остыл, ответ напрашивался сам собой. Рюсэн — как и я, узнав от секретаря о смерти госпожи Минчу — пришёл к выводу, что его тётушка свела себя в могилу страхами, которые лишь усилились после того, как Рюсэн привёл её в управу и заставил сделать заявление. Втайне он винит самого себя, полагая, что не должен был принуждать тётю к визиту в управу, но винить себя — дело болезненное и неблагодарное, а значит, надо найти кого-то, кого можно обвинить в десять раз больше.
Кто же этот подлец?
Старший дознаватель Торюмон, принимая заявление, испугал пожилую, и без того напуганную женщину. Старший дознаватель Торюмон и пальцем не шевельнул, чтобы по-настоящему раскрыть дело, сбросив его абы кому, желая похоронить навеки в пыли архивов. Старший дознаватель Торюмон преступно тянул время, занимаясь чем угодно, только не исчезновением мужа госпожи Минчу, позволяя страхам несчастной и дальше разъедать её измученное сердце. Он и есть подлинный убийца тётушки, этот зловредный старший дознаватель Торюмон, и его внезапное появление в доме усопшей — настоящее оскорбление её памяти, плевок в лицо семье!
Да, всё складывалось именно так.
Я оглянулся через плечо. Фудзи, кажется, полегчало, — на муле он сидел более-менее уверенно. Широно с Рюхо на всякий случай ехали по бокам безликого, готовые подхватить его, если Фудзи взбредёт в голову вывалиться из седла.
Напрасно я потащил его в Кумэмуру. Вот, мула пришлось выпрашивать…
— Фудзи! Эй, Фудзи!
— Да, господин!
Голос под маской звучал глуше обычного.
— Вернёмся в управу, я отправлю тебя домой. Велю посыльному сопроводить…
— Ни за что, господин!
— Что? Как ты смеешь?!
— Слуга должен сопровождать своего господина. Я останусь с вами.
— Ну, должен — это да. Это понятно…
— Вдруг господину понадобятся мои услуги? Я не брошу вас!
— Похвальное рвение. Хорошо, будь при мне.
Откуда в Фудзи такой добродетельный порыв? Прямо урождённый самурай, герой древности. Помнится, воин-монах Бэнкэй, когда его господин Ёсицунэ решил совершить сэппуку, в одиночку сдерживал врагов на мосту, дабы они не помешали господину вспороть живот как подобает, и даже мёртвый стоял, опершись на алебарду и преграждая путь противнику. Фудзи, разумеется, не Бэнкэй, но вот поди ж ты!
Хотелось бы верить, что это моё присутствие рядом с ним оказало такое положительное действие. Ну, ещё Широно немножко…
Ладно, пусть остаётся. Дальше видно будет.
2 Дела живые и мёртвые
В управе я уединился — если не считать Фудзи, забившегося в угол — для размышлений, какими пока что делиться не хочу, а потом вызвал в кабинет юного Хисатаку.
Тот примчался, словно его демоны подгоняли, и упал на колени перед помостом. Под мышкой Хисатака держал растрёпанную, явно много раз читанную книгу. Завидя мой интерес, парень зарделся летним пионом и быстро сунул книгу в рукав.
— Уложения изучаешь? — ободрил его я. — Молодец, хвалю.
Щёки Хисатаки приобрели багровый оттенок.
— Ну-ка, дай сюда!
Дрожа всем телом, он подчинился.
Это были не уложения. На обложке значилось имя — Тикамацу Мондзаэмон. Правей, иероглифами покрупнее, читателя завлекало название: «Гонец в преисподнюю».
— Сборник пьес? Любопытное чтение на службе.
— Господин старший дознаватель! Умоляю позволить мне…
— Не позволяю.
— Так вы ещё не знаете, чего я попрошу!
— Отлично знаю. Ты собрался вспороть себе живот прямо здесь, испачкав кровью лакированные доски пола. Ещё и потроха, небось, вывалятся! Мне жалко пола, вот и запрещаю.
На парня было больно смотреть. Я не стал говорить ему, сколько раз я сам изъявлял желание покончить с собой на глазах у господина Сэки. Вместо этого я, вспомнив наставления актёра Кохэку, закатил глаза и воскликнул с придыханием:
— О, Тикамацу Мондзаэмон! Я видел репетицию великого Кохэку, когда он играл роль Коман, служанки из придорожной харчевни. Это было восхитительно!
— О, господин старший дознаватель! — в тон мне восхитился Хисатака, падая ниц. — Да вы знаток! Я перед вами — сущее ничтожество!
Он пополз к помосту:
— И я ещё смел притащить сюда эту книжонку? Думать, что я знаток театра? Умоляю…
— Никаких сэппуку! — напомнил я. Парень сник.
— Беги, позови сюда Широно. И секретаря с архивариусом зови тоже.
— Стражников? — предложил услужливый Хисатака. — Манци? Она у деда в мастерской, но я сбегаю, если надо.
— Не надо. Тех, кого я назвал, достаточно.
Я мог бы вызвать и стражников. Ещё в начале здешней службы я нанял для караула на воротах двух крепких парней из местных обедневших пейтинов, способных при случае дать достойный отпор. Сыновья Мияги получили долгожданную смену — и некоторую толику свободного времени. Но к чему звать крепкие мышцы, если нуждаешься в здравых размышлениях?
— Бегу! Одна нога здесь…
— Нет, стой!
— Стою!
— Сперва принеси чай.
— Господин желает чаю? Я мигом…
— Чай не для меня. Чай для Фудзи.
Поначалу я думал вызвать для слуги лекаря. Но быстро отказался от этой идеи — вряд ли лекарь захочет лечить каонай, даже если я буду настаивать. А если и захочет, так пойдут слухи, что к безликому вызвали настоящего лекаря, и вызывал не кто-нибудь, а сам господин безликого, — короче, статус Фудзи в Наха взлетит до небес.