Гонец в преисподнюю, стр. 48
— Кем вы себя ощущаете? Что говорит ваша память? Ваша душа?
— Я Канасуку Хироко… Пожалуй, так.
Хироко — это было имя начальника Канасуку до его смерти. Я узнал имя у госпожи Ифы перед началом допроса. А то всё «начальник Канасуку, начальник Канасуку»… Для протокола дознания «начальник» никак не годился.
— Вы не уверены в том, кто вы?
— Вроде, Хироко… А вроде, и не совсем. Со мной что-то неладно?
— Это мы и намерены выяснить. Просто отвечайте на мои вопросы.
— Да, господин.
— Узнаёте ли вы присутствующих здесь людей?
— Вы — старший дознаватель Торюмон Рэйден. За вами сидит человек в маске. Это ваш слуга? Я о нём слышал, но не помню, чтобы раньше видел. Этого человека, — Канасуку мотнул подбородком в сторону секретаря Рюхо, — я, кажется, где-то встречал. Но не помню, кто это.
— Рюхо-сан, вы знакомы с допрашиваемым?
— Нет, господин старший дознаватель. Но мы могли мельком видеться.
— Могли или виделись?
— Не припомню, извините.
И кого тут, спрашивается, подводит память?! — но перерожденца не выпустил. Уверен, начальник Канасуку держал его как раз для подобных случаев. Вот и пригодился!
Уже сидя, удерживаемый обоими мальчиками, Канасуку продолжал вырываться, яростно сыпля проклятиями — а чем же ещё? — на окинавском языке… Точно не на китайском: я не знал ни того, ни другого, но на слух их уже различал.
Тем не менее, я счёл нужным получить подтверждение для протокола:
— Рюхо-сан, на каком языке кричит допрашиваемый?
— Он кричит на окинавском, господин старший дознаватель.
— Что именно?
— Простите, я не решаюсь повторить.
— Я приказываю: переводите!
— Заранее нижайше прошу прощения, господин! Он кричит: «Дети собаки и свиньи! Я всех вас убью! Разрежу на кусочки и скормлю крабам! Мерзкие отродья! Куда вы дели мою дочь?!. Мою жену! Дочь! Жену… Дочь-жену! Если хоть волос упадёт с её головы, я изнасилую вас всех самым противоестественным образом…»
— Достаточно. Как вы считаете, человек, который так ругается, хорошо знает язык?
— Он прекрасно знает наш язык! Даже лучше, чем я. Некоторые выражения я слышу впервые.
— Он говорит… в смысле, кричит без акцента?
— Без малейшего!
— Из этого можно заключить, что окинавский — его родной язык?
— Продолжайте. Что скажете об остальных присутствующих?
— Эти двое, справа и слева — мои люди.
— Как их зовут?
Канасуку покосился на правого мальчика, затем на левого.
— Не помню.
— Он моё имя вечно забывает! — радостно сообщил бестолковый.
— Свидетель! Будешь говорить, когда я дам тебе слово!
— Да, господин! Простите, господин…
— Постарайтесь вспомнить имена своих людей.
— Нет, не помню.
— Кто эта женщина?
— Это моя жена Ифа… Или не жена? Жена?.. Дочь! Где моя дочь? Она теперь жена?! Где она?! Где?!!
Лицо перерожденца превратилось в искажённую яростью маску адского демона. Изо рта исторгся звериный рык вместе с горячими брызгами слюны. С неожиданным проворством Канасуку вскочил на ноги…
Вернее, попытался вскочить.
Толковый мальчик повис у него на плечах. Перерожденец встряхнулся мокрым псом — и едва не высвободился. Но тут бестолковый пришёл на помощь толковому, и вдвоём они с немалым трудом сумели усадить перерожденца на место. Да, безумцы бывают удивительно сильными, доводилось видеть. В процессе борьбы бестолковый чувствительно получил головой в подбородок, крякнул, заскрипев зубами, — не уверен, что все они остались в целости!
— У меня в этом нет ни малейших сомнений! Или же у него два родных языка, и окинавский — один из них. Такое не редкость на нашем острове.
— Благодарю за консультацию, Рюхо-сан.
Я бросил короткий взгляд в сторону Фудзи — и удостоверился, что каонай всё старательно записывает.
— Рад помочь дознанию, господин старший дознаватель!
Под конец нашей высокоучёной языковедческой беседы Канасуку утих и перестал вырываться. Маска демона с неохотой уступила место нормальному человеческому лицу.
Перерожденец моргнул:
— Вы говорили обо мне?
В голосе его звучала растерянность. Говорил он вновь на моём родном языке — чисто, но с лёгким акцентом, как и до того. Вряд ли Катацумури, родившийся в Чистой Земле, говорил бы с акцентом. А будь акцент был притворный, показной — я бы это заметил.
— О вас, — подтвердил я.
— Что я натворил? Ругался?
— Ругались. Дрались. Вас еле утихомирили. Перерожденец помотал головой.
— Ничего не помню! В любом случае, приношу свои извинения.
— Извинения принимаются. Продолжим.
4 За всё это сразу!
— Свидетель Юи! Задай подследственному три вопроса, ответы на которые может знать только Канасуку Хироко.
— Это я, значит? Задавать вопросы?
— Да.
— Ему? Начальник Канасуку умер, господин! Как он сможет ответить?
Кажется, он ещё тупее, чем я предполагал.
— Это мы и хотим выяснить: умер начальник Канасуку, или переродился в теле человека, что сидит рядом с тобой. Ясно?
— А-а-а, в этом смысле… Ясно!
— Задавай вопрос.
Юи в упор уставился на перерожденца, словно впервые его увидел. На широком, словно вырубленном топором лице мальчика отразилась столь напряжённая работа мысли, что я явственно услышал скрежет камней, трущихся друг о друга.
— Скажите, зачем вы меня ударили?
Я мысленно взвыл и пожалел о своём выборе. Хотя формально на вопрос Юи и впрямь мог ответить только начальник Канасуку, — если его душа обреталась сейчас в теле Катацумури. Правду говорят: на вопросы дурака и десять мудрецов ответить не смогут!
— А я тебя ударил?
— Да! Головой!
— Не знаю, — несмотря на примотанные к туловищу руки, перерожденцу удалось картинно пожать плечами. — Наверное, я вырваться хотел, а ты мешал.
— Точно! Так и было! — просиял Юи. — Он всё правильно ответил!
— Задавай второй вопрос. Но не про то, что было здесь…
— А про что?
— Сам придумай! Про что-то, что случилось, когда начальник Канасуку был ещё жив.
— Так он всё-таки умер? Вы ж сами говорили… Выражение моего лица заставило Юи умолкнуть на полуслове.
— Да-да, я понял! Я сейчас придумаю! Сейчас, сейчас…
И он вскинулся с просветлённым лицом:
— Придумал! В прошлом году меня позвали в заведение дядюшки Чичару. Драчунов разнять. Ну, я разнял. А потом начальник Канасуку меня побил! За что он меня побил?
Неплохой вопрос! Может, оказывается, если пригрозить!
— За что? — возмутился перерожденец. — Кто опоздал? Кто явился пьяный в доску? Кто, пока разнимал, пол-заведения разнёс? Кто дядюшке Чичару, не разобравшись, нос сломал? Болван, придурок! Вот за всё это сразу ты и получил!
Юи часто-часто моргал.
— Свидетель!
— А? Что?
— Начальник Канасуку побил вас за это?
— Я не знаю, господин! Только начальник Канасуку знает! Вот я и спросил. Очень хотел узнать!
— Ты тогда действительно опоздал?
— Когда? А!.. Ну да, опоздал. Юи виновато понурился.
— Заведение разнёс?
— Было дело. Они разниматься не хотели!
— Дядюшке Чичару нос сломал?
— Я случайно!
— Достаточно. Свидетель Айано! Три вопроса подследственному.
— А мой третий?..
— Достаточно, я сказал!
— Понял, господин…
Айано, вне сомнений, подготовил вопросы заранее:
— Какое любимое блюдо начальника Канасуку?
— Вымоченная в авамори свинина, тушёная с ананасами, бобами и побегами папоротника, под имбирно-медовым соусом.
У меня заурчало в животе, а рот наполнился слюной.
— Да! Именно так! Как давно начальник Канасуку заболел кеккаку?
— Как давно?
Лицо перерожденца начало оплывать подобно плавящемуся воску. Взгляд упёрся в стену, сделался пустым. Шевельнулись губы:
— Шесть лет. Шесть лет… — с трудом расслышал я.
Шесть лет! В храм Кикоэ-огими начальник Канасуку начал приезжать пять лет назад. А Катацумури объявился там сравнительно недавно и никак не мог знать про шесть лет болезни.