Гонец в преисподнюю, стр. 32
Сейчас Фудзи уже насытился. Сейчас он курил.
Да, курил, подлец.
Трубку ему в начале лета подарили мальчики начальника Канасуку. Длинный бамбуковый чубук с мундштуком из латуни был удобен для курения в маске, а в крошечную, тоже латунную чашу вмещалась «горошина» табака. Табаком, кстати, моего слугу снабжали те же мальчики, и каким табаком! — отменным, мелко нарезанным, едва ли не тоньше человеческого волоса.
Денег за зелье они не брали. Да и не было у Фудзи денег! А я бы не стал платить, это уж точно.
Дым, выходя изо рта карпа, неизменно приводил зевак в восторг. Каждая струйка, каждое сизое колечко вызывало взрыв радостных воплей и требований повторить. Я как-то спросил Фудзи, не слезятся ли у него глаза, когда дым на выдохе наполняет маску. Слуга ответил, что приспособился выдыхать дым так, что он почти весь движется через искусственный рот наружу, не доставляя курильщику неудобств. Он даже предложил снять маску и показать, как он это делает, да я не захотел.
Вот и сейчас Фудзи дымил, зеваки глазели, а двое здоровенных мальчиков начальника Канасуку, встав по обе стороны моего слуги, покрикивали на особо нахальных:
— А ну отошёл! Кому велено!
— Не приближаться!
— Сдай назад! Оттуда смотри!
— Оплеуху захотел?
По большей части они кричали на языке, какого я не знал, — кроме отдельных слов, которых нахватался за это время — но интонации и жесты говорили сами за себя. Мимика и жестикуляция здешних обитателей была гораздо выразительней, чем то, что считалось допустимым в Акаяме.
Признаюсь, поначалу я вообще не мог понять, что происходит. Стоило мне куда-то выйти в сопровождении Фудзи, как неподалёку тут же объявлялась парочка, а то и троица татуированных здоровяков. В первые дни они старались быть незаметными, передвигаясь на полусогнутых, смиряя лужёные глотки и вжимая головы в могучие плечи. Но вскоре бросили тщетные попытки стать невидимками — и шатались за нами просто так, не скрываясь.
Когда я был рядом со слугой, они близко не подходили, лишь приветствовали с почтительного расстояния:
«Доброго здравия, начальник!»
Но стоило мне зайти в лавку, управу или харчевню, как мальчики мигом оказывались рядом со скучающим Фудзи, заговаривали с ним о пустяках — и зорко поглядывали по сторонам, отгоняя любопытных, рискнувших подойти слишком близко.
Если честно, это лишь увеличивало количество любопытных. Они толпились в отдалении, тоже пытались заговорить с Фудзи, случалось, что кидали ему под ноги мелкие монеты, пачки табака и рисовые колобки, завёрнутые в промасленную бумагу, как уличному фокуснику во время удачного выступления, и горланили всякую чепуху.
В Акаяме такое поведение горожан было бы решительно невозможно.
Загадку я решил не сразу, но всё-таки решил. В Чистой Земле каонай были презреннейшими из презренных, и это длилось уже сотню лет. Брезгливость и омерзение, а случалось, что и жгучая, не имеющая разумного объяснения ненависть по отношению к безликим впитывались с детства, пускали корни, врастали в разум и сердце — и отравляли любой взгляд, брошенный в сторону существ без лица. Так или иначе, мы время от времени сталкивались с каонай и знали, кто они и за что наказаны высшим промыслом.
Здесь же, на Окинаве, как и во всём королевстве Рюкю, мой безликий Фудзи был не одним из многих, а первым и единственным. Всё, что представляет из себя немыслимую редкость, привлекает внимание и вызывает уважение. Презрение к каонай не успело как следует укорениться в душах местного населения, — да что там! Оно ещё и не родилось-то как следует! — и его место сейчас занимал интерес, подпитываемый природным любопытством.
«Вот кто у нас есть! — думали окинавцы, глазея на Фудзи в маске и мечтая увидеть его без маски, чтобы потом поделиться с соседями заветным ужасом. — Никогда такого не было, а теперь есть! Мы теперь ого-го! Вот счастья привалило! И хозяин у него никто иной, как глава службы… ну, этой, как её?! Ага, Тунца-и-Демона! Нет, Сардины-и-Тигра! А, вон же эмблема на одежде, рядом с журавлём! Карп-и-Дракон, как мы могли забыть…»
Если верить женщинам семьи Канасуку, я был местной достопримечательностью, чем-то вроде замка Сюри или «Храма-над-волнами», и сделал то же самое с Фудзи. А может, и наоборот, не знаю.
Кстати, о женщинах семьи Канасуку.
— Иди за мной! — приказал я слуге.
И мы двинулись по улице в сопровождении редеющей толпы.
Глава вторая
Кто стоит на пороге с поднятым мечом?
1 Протокол допроса
Жарища стояла адская.
Я весь взмок, пока добрался до нужного мне дома. Решимость моя, впрочем, лишь крепла с каждой каплей пота, сочившейся из пор. Фудзи тащился следом, отстав на шаг; за ним, отстав на два шага, тащились мальчики начальника Канасуку. Они беспокоились, быстро сообразив, куда мы идём, но догнать меня и задать вопрос, в чём дело, не решились.
Зеваки отстали, найдя себе иные забавы.
— Твоя госпожа дома? — спросил я служанку, что выбежала навстречу.
— Обе, господин.
Служанка поняла меня правильно.
— У них гости, — добавила она, кланяясь.
— Может, мне зайти в другой раз?
Я произнёс это таким тоном, что служанка бегом исчезла в доме — и вернулась, сияя улыбкой.
— Госпожа Ифа ждёт вас, господин!
— А гости?
— Гости тоже ждут вас, господин! Очень ждут!
Я не понял, что это значит, но решил не уточнять.
Следуя за служанкой по коридору, я вспоминал своё первое появление в этом доме. Зуд от свежей татуировки, бочка с тёплой водой, две лже-служанки, их переливчатый смех… Я с лихвой расплатился потом за этот розыгрыш. И всё же…
— Рэйден-сан!
— Господин Торюмон!
— Какая честь! Входите же…
Госпожа Ифа была рада. Госпожа Тэра была рада.
А уж как были рады гости!
Первая гостья пила чай. Прекрасная чашечка: стенки из заморского фарфора тоньше цветочных лепестков. Задень такую ногтем, и по комнате разольётся чистый, мелодичный звук, который оборвётся не сразу, а станет затихать томительно долго. Прекрасный чай, даже от дверей ясно по лёгкому, чуть травянистому, изысканному запаху. Прекрасная женщина — Ран, моя драгоценная жена, в новеньком, темно-сиреневом кимоно, затканном по подолу кружевами серебристой паутины. Из-под кимоно игриво выглядывал край сменного ворота нижней рубахи, украшенный тем же орнаментом, что и подол верхней одежды.
Причёску Ран заколола лаковым гребнем из самшита и парой серебряных шпилек-трезубцев. Ну прямо тебе знатная дама на званом приёме!
Вторая гостья ела сладости. И не просто сладости, а жареные в масле пончики сата-андаги с хрустящей корочкой и мягчайшей, словно пух, сердцевиной! С виду пончики напоминали треснувший, готовый распуститься бутон цветка. При одном взгляде на них у меня во рту всё слиплось, будто я от души наелся подогретого тростникового сахара. Но если в моём случае это была игра воображения, то Каори, моя названая сестра, управлялась с пончиками в самой что ни на есть реальности, испытывая несомненное удовольствие.
Судя по тому, что Каори усердно макала пончики в чёрный дымчатый сироп, сладости были для неё недостаточно сладкими. Не дама, нет, не дама. И губы измазала, и подбородок, и на одежду капнула.
— Где Момико? — тупо спросил я. — Вы оставили ребёнка без присмотра?
— Спит, — безмятежно откликнулась Ран.
— В соседней комнате, — уточнила Каори, хватая очередной пончик. — Наигралась, и спит.
— С ней две няньки, — успокоила меня госпожа Ифа.
— Девочку покормили, — подхватила госпожа Тэра. — Не беспокойтесь.
— Суп из каракатицы с перетёртым бататом и корнем таро.
— И красный рис.
— Это полезно, Рэйден-сан. Меня в детстве кормили точно так же.
— Мы уже собирались домой, — добавила Ран. — За носильщиками послали, паланкин вот-вот будет.
Как будто это что-то меняло!