Гонец в преисподнюю, стр. 31

Я всё ломал голову, с чего бы такая красота. Теперь понял — он за смертной грамотой собрался, в управу, вот и вырядился. Небось, и взятка позвякивает в рукаве: столбик монет, завёрнутый в бумагу. А что пьяный придёт, так это правильно — увидели бы трезвого, заподозрили бы неладное. Без взятки долго тянуть будут.

— Убили матроса? — спросил я. — Фуккацу?

И с опозданием понял, какую глупость я только что ляпнул. Служебный интерес, как чрезмерно горячий наездник, вскочил на мой язык и погнал галопом по бездорожью. Случись фуккацу, капитан собрался бы не просто в дзайбан-бугё, а ко мне лично, за грамотой, и не в лапшичную, а в управу.

Широно провёл бы допрос, всё чин чином…

— Животом он маялся, — капитан сделал вид, что не заметил моей оплошности. — Два дня кровавый понос, и всё, отмучился. Я боялся, что команда заразу подхватит. Хвала милосердной Каннон, обошлось…

— Хорошо, что обошлось, — глубокомысленно заметил я.

Два месяца, представляете? Два месяца, нет, даже больше двух месяцев прошло с того фуккацу, какое подарило мне слугу Фудзи, и всё это время я маялся бездельем. Лето близилось к концу, мы пережили один тайфун, подкравшийся с востока от острова Минамидайто, — шторм, ливень и ураганный ветер, после чего я по достоинству оценил каменные дома и черепичные крыши, и даже известняковые стенки, затрудняющие въезд в ворота, стали казаться мне чуть ли не родными! — а так, кроме тайфуна, и вспомнить нечего. Ран зачастила в город за покупками, скрашивая скуку поездками в паланкине, Широно через день таскался в игорные дома, — играл по маленькой, заранее предупреждая бросальщика костей, что пришёл не за деньгами, а за удовольствием! — а я дошёл до того, что сидел сиднем рядом с архивариусом Мияги, когда он зачитывал юному Хисатаке уложения и сведения из дел минувших дней, и слушал с таким вниманием, словно опять стал младшим дознавателем. Позор!

Только скучать одному в кабинете было ещё тоскливее.

— С другой стороны, — заметил капитан вдвое глубокомысленней, чем тогда, когда он говорил о смерти, — побег ещё хуже. Это уже не просто головная боль, но ещё и шишка в заднице. Кровью просрёшься, пока разберёшься.

— Побег? — удивился я.

— Какой ещё побег? — подхватил Широно. — Откуда?

Ход мыслей капитана был для нас загадкой.

— Умер — ладно, — пояснил капитан, жестом показывая дядюшке Ючи-второму, что желает третью порцию лапши. — А если сбежал? Тело в управу не предъявишь, грамоту не спросишь…

— Да кто же сбежал?!

— Матрос.

— Какой матрос? Который умер?

— Тупицы, — грустно заметил капитан. — Чурбаны дубовые, сучковатые. Если он умер, куда он теперь сбежит? В преисподнюю?! Совсем помешались со своим долбаным фуккацу! В прошлом году у меня матрос сбежал, зимой, прямо с корабля. Здесь, в Нахе, и смылся, гадёныш…

Мы ждали продолжения.

— Тела у меня нет, — развивал мысль капитан. — Грамоты о смерти нет. Напиши я в отчёте о побеге, с меня в Кагосиме голову снимут и к пояснице пришьют, лицом назад. Не досмотрел! Не любят чинуши, чтобы наш брат чистоземелец своей волей по Окинаве шастал, без особого дозволения. Он, сукин сын, сбежал, а мне куда бежать? Что делать?!

— Причина побега? — деловито спросил я. Плевать я хотел на причину. Просто хотелось чем-нибудь разум занять.

— Любили его очень…

Капитан подмигнул нам обоим по очереди: мне — левым глазом, Широно — правым. Вышло жутковато.

— Прямо на корабле и любили, с самого начала. Сперва в трюме, а потом и на палубе, не таясь. Он уж и не хотел, и вырывался, а матросня лезла.

Слово «любили» в устах капитана прозвучало, как наигрубейший его вариант, употребляемый в дёшёвых борделях, где разрешается всё, недозволенное в иных местах, — анадараке нисуру, «покрывать дырами».

— Я и бранился, и бил их смертным боем, и грозил. А они… Только отвернусь, тут уже и любовь в полный рост.

Он ударил кулаком по столу. Посуда с грохотом подскочила.

— Ржали, жеребцы: «У нас сюдо [16] мы тоже самураи, только морские! Женщина мужчину размягчает, а сюдо благотворно! Оно учит чести, достоинству и чувству прекрасного!»

— А ты что? — спросил Широно. — В сторону глядел?

Лицо его было каменным, страшным.

— А что я? — капитан оскалился по-волчьи. — Мне команду распустить, что ли? Где я новую наберу? Как я судовладельцу простой объясню?! Чинушам по торговле?! И то поди знай, может, новая команда тоже захочет поучить матросика чувству прекрасного? Короче, доучились, сволочи. На третьем рейсе парень и сбежал.

— Любой бы сбежал, — буркнул Широно.

По гримасе бывшего тенгу было видно, что не любой. Он бы не сбежал! А капитан в первом же рейсе остался бы без команды.

— И как дело решилось? — спросил я. Капитан ухмыльнулся:

— Купил я труп. Тут это запросто, если знать, к кому обратиться. Свежий трупак, а что на беглеца рожей не слишком похож… Отплыли мы, я велел к трупаку канат привязать и в море с кормы бросить. Мы за рифы вышли, там акул нет, нормально. Два дня он за нами волокся. Погода хорошая, не оторвался. Я матросов к нему на вахту приставил, следить. Если всё-таки акула, пусть вытаскивают. А если мелкие рыбы объедают, так пускай. Лишь бы в целом сохранился…

Принесли лапшу. Капитан зачмокал, втягивая жирные полоски теста. Рассказ о беглеце и трупе не мешал ему наслаждаться пищей.

— В Кагосиме сдал трупака в управу. Объеденного, вымоченного, какой был. Сказал, что молодой матрос по неосторожности упал за борт. Задохся, от рыб пострадал, всё такое. Еле, значит, выловили и довезли, согласно правилам. Проверяйте! Чинуша нос платком закрыл, отвернулся — и велел сжечь покойника, чтобы не вонял тут. Ну, сожгли, тем дело и кончилось.

— Ты, я вижу, удалец, — Широно сунул руку под кимоно, почесал грудь. — Из пекла с подарками выскочишь!

Я молчал.

Я видел, как корабль идёт по спокойной воде, а за кормой волочится задёшево купленный труп. Где-то там носится в бегах несчастный, замученный похотливыми матросами парень, — мокнет под ливнями, живёт подачками, а всё счастливей, чем в трюме или на палубе, будь они прокляты. И закрывает нос платком брезгливый чиновник, которому без разницы, — того сожгли, этого, лишь бы в отчёте графа сошлась с графой.

— Мне пора, — сказал я. — У меня ещё дела.

Это было правдой.

Но это было ещё и отличным поводом отвлечься от капитанских россказней.

3 «Вот кто у нас есть!»

Фудзи ждал меня на улице.

Он не сразу заметил, что я уже вышел, поскольку маска затрудняла боковой обзор. Я не торопил его, с интересом — и определённым раздражением! — наблюдая за происходящим. Уверен, Фудзи был первым безликим во всей Чистой Земле, да и просто первым слугой, если честно, который ожидал возвращения господина так, что ему можно было позавидовать, — и не меньше, чем самому господину.

Есть в лапшичной он не мог по понятным причинам. Да и я бы такого не позволил! Поэтому дядюшка Ючи выносил ему на улицу, к порогу заведения, складной матерчатый табурет, позволяя сидеть сбоку от входа, под фонарём и вывеской. Следом дядюшка выносил миску с разными кушаньями — за счёт заведения! — и специальные палочки для еды, в полтора раза длиннее обычных.

Фудзи, не торопясь, подхватывал этими палочками кусочки свинины, угря или маринованных овощей — и отправлял в круглый, разинутый рот карпа, в смысле, внутрь маски, и дальше, в свой собственный безгубый рот, невидимый для зевак.

Если Фудзи хотел пить, он пил через соломинку. Соломинка также помогала ему справляться с супами и бульонами.

Зеваки радовались, хлопали в ладоши. Время от времени дядюшка Ючи обходил толпу, держа в руках поднос с горячими пирожками, и десяток-другой пирожков всегда обретал новую судьбу, а проворный хозяин лапшичной уносил в рукаве горсть медяков.

Я слышал, как он тайком просил Фудзи не спешить и есть помедленнее, чтобы все могли как следует насладиться невиданным зрелищем.