Гонец в преисподнюю, стр. 29
— Я готов!
— Бывает, что наша служба — это страдание и боль.
— Я готов!
— Очень хорошо. Идите за мной.
Ему хотелось спросить: «Куда?» Он не спросил.
На протяжении всего разговора передо мной на столике лежали эмблемы со служебными гербами, разбросанные в изящном беспорядке. Да, я видел, каким жадным взором пожирает их юный Хисатака. Нет, я не дал ему эмблему.
Позже дам. Успеется.
Я всё правильно делаю, господин Сэки? И клянусь, мне почудилось, как из дальнего далека донёсся голос моего былого начальства: «А когда вы что-то делали правильно, Рэйден-сан? Не припомню, как ни стараюсь…»
Манци, потирая руки, ждала свою жертву в подвале. Увидев стол с ремнями для привязи, Хисатака заметно побледнел.
— Раздевайся. Ложись сюда, — принялась командовать Манци. — Лицом вниз!
Ощутив, что его привязывают, парень невольно вздрогнул. Вывернул шею, с ужасом уставился на Манци одним глазом. Так, наверное, смотрят на ожившую бамбуковую щётку для татуировок, если она вдруг вздумала тебя преследовать средь бела дня.
— Не дёргайся! Вот же беда…
— Где беда? Что за беда?!
— Твоя спина, дурень! Это ж треска сушёная, а не спина!
С момента нашей последней встречи Хисатака, ранее пухлый и румяный как пончик, исхудал и вытянулся. Одни уши торчали по-прежнему. Должно быть, сказались тревоги и волнения, связанные с опалой семьи. А может, просто время подошло: помню, у меня тоже так было.
— С чем тут работать, скажите на милость?
На самом деле Манци кипела энтузиазмом, хоть и старалась этого не показать. Татуировка «на вырост»? На спине парня, который ещё растёт? Надо рисунок плотнее бить, позже он сам растянется… Карп, значит? Как для младшего дознавателя, только ещё младше? Эскиз есть? Нет? Никто такого раньше не делал? Я буду первой? Спасибо за доверие, начальник! С прицелом на то, что со временем придётся перебивать?
На что?
Ага, понятненько.
В мастерстве Манци я не сомневался, но Хисатаке заранее сочувствовал.
Когда Манци взялась за инструменты, из дальнего угла выступил на свет архивариус Мияги и развернул свиток со служебными уложениями: зачитывать вслух.
Копии дел ждали своего часа.
— Завтра явитесь в управу в Час Зайца [14].
— Да, господин старший дознаватель!
— Манци продолжит работу.
— Да, господин.
— Как следует себя вести, чтобы труд мастера не пошёл прахом?
— Не пить саке. Не ходить голым под солнцем. Тёплая ванна по вечерам. Тёплая, а не горячая! Промокать влажной тканью; промокать, а не тереть! Да, ещё мазь…
— Будете приходить каждый день, пока Манци с вами не закончит.
— Да, Рэйден-сан.
«Как долго это продлится?» — вопрос был написан у Хисатаки на лице. Задаст? Нет, сдержался. И наглеет прямо на глазах. Начал с господина старшего дознавателя, перешёл просто к господину, а теперь я уже снова Рэйден-сан, как при первой нашей встрече.
Молодец.
При случае задам ему трёпку.
— Месяц. Может, полтора.
— Вы читаете мои мысли?
— Читал бы, будь у вас мысли. О, вы ещё сто раз пожалеете, что подрядились на эту службу! Вам всё ясно, помощник дознавателя?
— Да, Рэйден-сан! Благодарю, Рэйден-сан!
И привычное:
— Это честь для меня!
Мечты сбываются. Правда, не совсем так, как нам хотелось бы.
Но это выясняется позже.
— Архивариус Мияги за это время сообщит вам множество полезных сведений. Или вы надеялись, что будете месяц прохлаждаться в подвале?
— Ни в коем случае!
— Внимательно слушайте его. По окончании занятий я приму у вас экзамен. И вытрясу из вас всё, что вы знаете и чего не знаете!
— Я оправдаю ваше доверие!
— Не сомневаюсь. И не ёрзайте! Без зеркала вы всё равно не увидите, что у вас на спине. Тем более, там лишь контурный набросок. Желаете взглянуть, как будет выглядеть ваша спина лет через тридцать?
Я встал. Сбросил с плеч верхнее кимоно. Спустил нижнее.
— Любуйтесь!
Я повернулся спиной к Хисатаке:
— И стремитесь всей душой, ясно? Достигнуть не достигнете, но стремление — это уже награда.
Вчера мастер Гадзёко закончил работать со мной. Уже трижды — ну, хорошо, пять раз! — я любовался моей новенькой татуировкой с помощью зеркала. Переливаясь всеми цветами радуги, могучий карп поднимался против течения, — от поясницы к затылку — превращаясь в дракона. Хвост удлинялся, плавники становились лапами, на голове вырастал рог…
— Ух ты!
Я сделал вид, что не услышал, и без спешки оделся.
— Дозволено ли мне задать вопрос?
— Задавайте.
— Эти две женщины… И все, кто выполнял их приказы…
— Я слушаю.
— Они так и не понесут наказания?
Когда и успел разузнать?
Впрочем, это полезное умение. А вот кое-кому следовало бы держать язык за зубами!
— О каких женщинах идёт речь?
— О торговках перерождениями! Я не знаю их имён.
Уже легче. Некто, напросившийся на головомойку, проявил достаточную осмотрительность. Головомойка усохла до размеров разъяснительной беседы.
— В определённой степени они уже наказаны. Когда же вернётся их муж и отец и обо всём узнает, — а он узнает! — их ждёт ещё немало неприятных моментов. К тому же доказать их вину в суде было бы сложно. Учитывая связи этой семьи…
— Сделка?
Я в нём не ошибся. Схватывает на лету.
— Окинава — остров торговцев. Да, я заключил сделку. Но на своих условиях, а не на тех, что мне подсовывали в яркой упаковке.
— Неслыханная предусмотрительность! Невиданная мудрость!
И он вздохнул:
— Жаль только…
— О чём же вы жалеете?
Хисатака уже понял, что сболтнул лишнего, но отступать было поздно.
— Жаль, что всё уже закончилось! — выпалил парень. — Без меня…
Мы ещё не знали, что всё только начинается.
Повесть про одного начальника и две грамоты
Пёс рано или поздно встретится с палкой.
Глава первая
Смерть — это головная боль
1 «Дышите, начальник…»
Окинавский пастушок скакал по перилам веранды.
Красный клюв. Красные ноги. Рябенькое тельце.
Это был очень маленький пастушок, весом не более двух третей кин [15]. Время от времени, пытаясь сохранить равновесие, он дёргал куцым хвостом и забавно взмахивал коротенькими округлыми крылышками. Пастушок водил родство со знатным, можно сказать, княжеским родом журавлей, но несмотря на благородное происхождение он практически утратил способность летать — с такими-то крыльями?!
Поэтому большую часть времени пастушок проводил на земле, собирая с леса Ямбару, а случалось, что и с мелководья близ мыса Хэдо, щедрую дань, — улиток, ящериц, саранчу, мальков. Впрочем, к вечеру он собирался с духом, вспоминал, что он крылат, а на земле царит не только радость наесться до отвала, но и шанс быть съеденным самому, — и вспархивал ночевать на низкие деревья.
Безопасность прежде всего!
В траве у горного, утонувшего в лиственных зарослях храма — хвала богине Кикоэ-огими! — водилось множество улиток и вполне съедобных слизняков. Окраска последних была скромной, не пугающе-яркой, и шустрый пастушок не брезговал слизнями, особенно зимой. Кроме того, паломники, оставаясь на ночь в гостевых домиках при храме, баловали пастушка остатками своей скудной пищи.
У паломника, который вот уже третий месяц в одиночку занимал целый домик, пища была не такой уж скудной. Пастушок имел возможность это оценить, вот и повадился сюда.
— Ваш чай, господин, — сказал слуга. И поправился:
— Начальник. Ваш чай, начальник.
Начальник Канасуку улыбнулся. Это стоило труда и терпения — приучить храмового слугу звать его начальником. Большого значения это не имело, вернее, не имело вообще никакого значения. Но надо же чем-то развлекаться долгими днями и вечерами, доверху наполненными бездельем?