День Советского Сурка (СИ), стр. 6

— Город в Ленинградской области, девять букв — это «Кронштадт». Недостаток времени на ход и обдумывание в шахматной партии, семь букв — это «цейтнот». Самая удалённая точка орбиты Луны, шесть букв — это «апогей».

Блондинка с короткой стрижкой чуть щурится и заинтересованно смотрит на меня.

Её задумчивый взгляд скользит по моей фигуре, мужик рядом, замечая её интерес, скрипит зубами.

— Ну и ну, — говорит она с нотками восхищения в голосе, — а вы, оказывается, эрудит, молодой человек.

Мужик зло сверкает глазами.

Надеюсь, что он выглядит полным идиотом в её глазах.

Отхожу в сторону.

От того, что я вышел победителем в этой дурацкой истории с перехватом газеты с кроссвордом, мне нисколько не легче.

Я чувствую себя абсолютно разбитым.

Моя уверенность, что всё будет хорошо, мгновенно улетучивается.

Выходит, я не в дурке? Для дурки не будут печатать такой разнообразный ассортимент газет сорокалетней давности.

Жёваный сурок! Охренеть не встать.

Это типа сейчас рулят Горбачёв и Компартия? В хоккее Третьяк, в роке Цой, в попсе Ласковый май?

Мы воюем в Афгане, а за окном Перестройка и Гласность?

Неужели я в том самом «Совке»? Где пионеры, коммунисты, профсоюзы, КГБ и дефицит?

И так настроение дрянное — теперь оно падает ниже плинтуса.

Я почти в отчаянии.

Так, стоп. Успокаиваю я себя.

Прихожу к выводу, что лучше самое дрянное настроение, чем вообще никакого настроения. Я жив! И это сейчас самое важное.

А мог бы кормить рыб. Тяжело осознавать, что я в прошлом?

Да, но, может, не всё так плохо.

Человек ко всему приспосабливается. У меня в жизни были более дерьмовые ситуации.

Это факт.

Эти мысли немного меня приободряют.

Чтобы отвлечься, пытаюсь читать газету.

На последнем развороте натыкаюсь на заголовок, выделенный крупным шрифтом: «МИЛЛИОНЫ, УКРАДЕННЫЕ И ВОЗВРАЩЁННЫЕ».

Углубляюсь в чтение. Генерал-майор Костерин рассказывает журналистам про борьбу с преступлениями и злоупотреблениями в народном хозяйстве.

Офигеваю, когда натыкаюсь на абзац про махинацию с кофе на Украине… «Львов, кофейная фабрика».

Тут «мастера бизнеса» технологично воровали. Сокращая время и температуру при обжаривании кофе (а часто просто заменяя его злаковыми культурами) и доливая воду, сумели украсть и перепродать 40 тонн кофе. Так похищено 689 тысяч рублей…

Ни хрена себе! Сорок тонн кофе!

Интересно девки пляшут, если снизу посмотреть… И тут братья-славяне отличились!

Это сколько же баблища они скоммуниздили?

Этих денег, наверно, может хватить на десять жизней в СССР.

Читаю дальше и узнаю, что воруют везде, особенно в общепите и строительстве.

Генерал рассказывает, что милиция борется с несунами, как я понял, это такие мелкие воришки, которые могут спереть с завода даже пару гвоздей.

Борется со спекулянтами, которые расплодились как тараканы у магазинов «Берёзка».

Особое место занимает государственный транспорт, там воровство просто зашкаливает. Топливо, масла, запчасти.

Перепродажа спиртного — отдельная боль…

Но дочитать газету я не успеваю, потому что дежурная открывает ресторан. * (эту статью, напечатанную в газете «Известия» за 26 июля 1987 года можно найти в конце главы)

— Завтрак начался, — говорит она громко. — Заходите, товарищи.

Я поднимаюсь с кресла, забираю газету с собой.

Дежурная ждёт у входа. Когда я подхожу, она просит:

— Карту гостя, пожалуйста.

Я лезу в карман рубашки, достаю карту, протягиваю ей. Она смотрит на неё, сверяет с чем-то в своей папке, кивает:

— Проходите.

Я первым вхожу в зал ресторана.

Сразу чувствую запах еды — тёплый, маслянистый, с нотками жареного лука и хлеба.

Где-то на кухне шипит сковорода. В помещении тихо, только слышно, как позвякивает посуда.

Прохожу мимо колонны, мимо пустых столов с белыми скатертями, с газетой под мышкой.

Свет падает из больших панорамных окон, за которыми виден внутренний дворик — деревья, кусты, аккуратные дорожки.

Паркет в ресторане блестит, всё очень чисто.

Выбираю столик у колонны, сажусь спиной к входу, чтобы видеть зал. Вокруг пусто.

Официантка в синей форме и белом фартуке стоит у входа в кухню и тихо переговаривается с поварихой.

Я не слышу слов, но вижу, как она кивает, как поправляет чепец на голове.

За соседний столик садятся мои недавние знакомые — Николай и Марина.

Он всё ещё злой, она спокойная, задумчивая. Они ждут. Проходит минута, две.

Николай начинает нервничать, крутить головой, искать глазами официантку.

Та продолжает стоять у кухни и разговаривать.

Николай не выдерживает, приподнимается, машет рукой, кричит громко, на весь зал:

— Товарищ официант! Можно вас?

Марина пытается его одёрнуть, кладёт руку ему на локоть, но он отмахивается.

— Девушка, вас долго ждать?

Официантка медленно поворачивает голову. Ей чуть меньше сорока. Она ещё сохранила черты былой красоты — высокие скулы, ясные глаза, припухшие губы.

Она смотрит на Николая равнодушно, будто он часть интерьера.

— Можно вас⁈ Мы опаздываем!

Официантка цокает и одновременно закатывает глаза.

Читаю у неё по губам расхожую армейскую фразу: «Можно Машку за ляжку…»

Но вслух она громко сообщает:

— Щас иду.

И снова поворачивается к поварихе. Продолжает разговор. Николай краснеет, сжимает зубы, привстаёт, но Марина шепчет ему что-то, и он садится обратно.

Официантка наконец заканчивает разговор, поправляет фартук и медленно идёт в зал.

Сначала подходит к моему столику. Останавливается напротив.

— Здравствуйте, молодой человек.

Ей примерено лет тридцать-тридцать пять. На пальце нет кольца, значит она не замужем.

Ещё раз подмечаю, что она довольно симпатичная.

— Чай или кофе? — спрашивает она.

Я немного теряюсь.

— А поесть?

Она смотрит на меня чуть прищурившись.

— На завтрак у нас яйцо с красной икрой, бутерброд, чай или кофе.

— А что такое у вас вкусное на кухне шкворчит? Уж не сало ли? А может быть, шпик? — тихонько спрашиваю я.

— У нас вечером банкет, повара с самого утра готовят. Так чай или кофе?

Голос у неё ровный, отстранённый, но не грубый. Я понимаю, что уточнять меню не имеет смысла. Над брать то, что предлагают.

— Тогда кофе.

Она кивает, записывает в блокнот.

От взгляда Марины не ускользает, что меня обслуживают первым. Она слушает треп своего спутника, но то и дело поглядывает в мою сторону.

Официантка, заметив это, чуть прищуривается, и когда наши глаза встречаются, она едва заметно подмигивает мне — чувствуя во мне союзника.

Потом медленно, как бы нехотя, отрывается от моего стола и вразвалочку направляется к Николаю и Марине.

Николай желает выставить себя хозяином положения и берёт быка за рога.

— Что у нас на завтрак? — напускает на себя важность. — Мне омлет из трёх яиц с ветчиной, хлеба, кофе. Кстати, что у вас на десерт?

По лицу официантки пробегает торжествующая улыбка. Преисполненная чувства собственного достоинства, она выдерживает паузу и сообщает:

— На десерт у нас свежий воздух. А на завтрак — яйцо, бутерброд, чай или кофе.

Николай зависает. Он пытается проанализировать услышанное, но мозг явно отказывается обрабатывать эту информацию.

Он в шоке от такого обращения.

Пока мой конкурент по кроссворду всё это переваривает, Марина, более сообразительная, вежливо интересуется:

— А у вас есть меню?

Официантка переминается с ноги на ногу, потом кончиком ручки показывает на стену над стойкой, где висит скромный листок с перечнем блюд на завтрак.

— Но там всё то же самое, что я вам перечислила, — безразлично бросает она.

Марина спокойно кивает:

— Тогда мне яйцо, бутерброд и чай.

Николай багровеет.

— Минуточку! — рявкает он. — А вы знаете, кто я такой?