Вдова (ЛП), стр. 55
Саймон записал: «Пока неплохо. В основном по делу, факты верные. Тогда чего я уже вспотел?»
Рэймонд предупреждал: большинство прокуроров стараются обезличить свою мишень, называя человека только «обвиняемым». Кора действовала точно по учебнику.
— К сожалению, этот план закончился отравлением и смертью мисс Барнетт. — Ради новой порции драматизма она снова указала на него. — Дамы и господа присяжные, мисс Барнетт погибла от руки собственного адвоката — вот этого обвиняемого, который сидит здесь.
Затем Кора совершила безобидную ошибку, заговорив о завещании, которое обвиняемый подготовил и напечатал лично. На несколько минут она потеряла присяжных, пытаясь объяснить устройство нескольких трастов. Саймон наблюдал и видел: они либо запутались, либо заскучали.
Мысли поплыли прочь. Быть названным убийцей и оказаться под судом было бы кошмаром даже для виновного. Ужас заключался в возможном наказании: смертельная инъекция или десятилетия тюрьмы. Для невиновного же весь спектакль выглядел невыносимо и нереально. Саймон продолжал убеждать себя, что на самом деле ничего этого не происходит; в какой-то решающий момент судья все остановит, распустит присяжных, отчитает прокурора и велит обвиняемому выйти из здания суда свободным и невиновным. И да, кстати, извините за беспокойство. Но с каждым часом каждого дня он понемногу привыкал к роли обвиняемого. Скрипучая машина американского правосудия часто долго набирала ход, однако когда все разрозненные детали наконец сходились в одном месте и в одно время — в зале суда, — остановить крушение поезда уже было невозможно.
Кора вернулась к его коварному плану, и присяжные оживились. Обвиняемый сам напечатал завещание, потом уговорил страхового агента из соседнего офиса и его жену стать свидетелями, а затем старательно держал документ в тайне. Из-за особенности нашего законодательства о налоге на наследство наследникам было чрезвычайно выгодно, чтобы мисс Барнетт умерла в календарном 2015 году. Значит, у обвиняемого был срок. Он постепенно сблизился с мисс Барнетт, проводил с ней больше времени, водил на долгие обеды и каждый раз платил сам. Во время одной из таких поездок они нашли в Бракстоне вьетнамский ресторан. Мисс Барнетт особенно полюбила сайгонские имбирные печенья, которыми славилось это заведение.
На большом экране на стене напротив присяжных Кора показала цветную фотографию одного печенья — плоского, около двух дюймов в диаметре. Потом появилась фотография коробки Tan Lu’s. Дюжина стоила шесть долларов двадцать пять центов. Последним снимком была маленькая горка белого порошка на лабораторном поддоне. Похоже на пищевую соду. Кора сказала, что это образец таллия — яд, который в Америке больше не производят, хотя хранить его не запрещено. До недавнего времени таллий широко использовался в крысином яде. Большая часть поступала из Китая и Индии. У него нет запаха и вкуса, его невозможно заметить в смеси с другими веществами, и он смертелен.
С нарочито эффектным движением Кора подошла к столу вещественных доказательств возле судьи и вынула из картонной коробки обычный пластиковый больничный поднос. В центре стояли две коробки Tan Lu’s. Она подняла поднос перед присяжными.
— Дамы и господа, вот орудие убийства. Одиннадцать печений. Девять в одной коробке, два в другой, и все пропитаны таллием. Тринадцать недостающих съела жертва. Все они были куплены обвиняемым в два разных дня прошлого декабря, а затем его секретарь доставила их в больничную палату Элеанор Барнетт. В течение недели печенья были съедены, после чего мисс Барнетт умерла от острого токсического отравления. Смерть была медленной, мучительной и болезненной. Судебно-медицинский эксперт штата опишет состояние ее тела.
В зале стояла полная тишина. Все смотрели, как Кора осторожно возвращает поднос в картонную коробку. Обращалась она с ним так, будто малейшая встряска выпустит наружу таллий и убьет ее, стенографистку, а может, заодно и судью.
Кора вернулась к трибуне и перелистнула записи. Саймон почти ощущал взгляды нескольких присяжных; сочувствия в них не было.
— После смерти мисс Барнетт обвиняемый отчаянно пытался замести следы и скрыть доказательства. — Она подняла документ и помахала им. — Это предварительное медицинское распоряжение, также известное как прижизненное медицинское завещание. Его напечатал обвиняемый, предъявил мисс Барнетт в больнице — вероятно, в то время, когда она ела печенье, — и по его совету она там же его подписала.
Рэймонд вскочил так резко и крикнул так громко, что вздрогнули все.
— Возражение, ваша честь. Чистая спекуляция. Мисс Кук не знает, когда покойная ела печенье.
Вспышка застала врасплох и Ее Честь; ей понадобилась секунда, чтобы отреагировать. Рэймонд уже гремел дальше:
— Прошу обязать прокурора придерживаться фактов, ваша честь. — Он повернулся и впился взглядом в Кору. — Или, возможно, вы действительно знаете, ела ли она и что именно ела, когда подписывала документ? Если знаете — расскажите. Но не выдумывайте факты.
— Порядок, порядок, мистер Ласситер, — сказала судья. — Достаточно. Это вступительное заявление, и здесь сторонам предоставляется значительная свобода. Через минуту у вас будет своя возможность, мистер Ласситер. Возражение отклоняется.
Рэймонд сердито рухнул на стул, продолжая смотреть на Кору так, будто она совершила тяжкое преступление. Ничего такого она не сделала. Просто немного вольно обошлась с фактами — обычная практика, которую суды постоянно терпели. Громкое вмешательство Рэймонда было чистым театром: попыткой припугнуть Кору и одновременно задать тон процессу. Давить на себя он не позволит.
Кора на мгновение сбилась и потеряла место. Перетасовала бумаги, сверилась с заметками и подняла другой документ, держа его за уголок, словно тот был липким и дурно пах.
— А это доверенность, подписанная мисс Барнетт одновременно с предварительным медицинским распоряжением. Вместе эти два документа давали обвиняемому право прекратить ее медицинское лечение — разумеется, с учетом рекомендаций врачей. В среду, тридцатого декабря, когда мисс Барнетт находилась на аппарате ИВЛ и у нее не наблюдалось мозговой активности, обвиняемый вместе с врачами решил отключить аппарат. Через девяносто минут она умерла.
Саймон взглянул на часы, хотя нужды не было: высоко над судьей висели большие настенные. Кора говорила уже почти час, а присяжные по-прежнему слушали не отрываясь. Саймону было дурно, и он изо всех сил сохранял выражение обеспокоенной уверенности.
Кора Кук выступала хорошо и весьма убедительно. Не кричала, не проповедовала и не пережимала факты. В основном держалась их — вероятно, потому что они работали на нее. Она шаг за шагом провела присяжных через действия обвиняемого сразу после смерти мисс Барнетт. Не прошло и двух часов, как он позвонил в похоронное бюро, договорился, чтобы тело забрали из больницы и немедленно увезли на... кремацию!
Образ горящего тела — даже если его намеренно сжигает сотрудник крематория — был достаточно сильным сам по себе, но Кора слишком долго била в этот барабан. Саймон написал: «Да хватит уже!»
Каков мотив убийцы? Жадность. Деньги. Абсолютный контроль над наследством. Огромные гонорары. Завещание, которое обвиняемый напечатал сам и которое подписала мисс Барнетт, давало ему полный контроль над ее активами. Дом, акции, все ее имущество следовало продать, а выручку поместить в траст, где доверительный управляющий был один — обвиняемый. Чековая книжка находилась у него. Он мог играть Санта-Клауса и раздавать все направо и налево. А пока раздавал — щедро платить самому себе по пятьсот долларов в час. На Уолл-стрит, где миллиардеры и гигантские корпорации судятся друг с другом, такая ставка, возможно, показалась бы скромной. Но для провинциального адвоката общей практики, занимавшегося простыми наследственными вопросами в маленьком американском городе, она была чрезмерной.
И снова Кора немного затянула: тема жадности оказалась слишком соблазнительной. Похоже, она сама это поняла и быстро перешла к развязке — к шутке, к обману. Выходило, что вся схема обвиняемого, рассчитанная на огромные гонорары, была напрасной. Когда-то Элеанор Барнетт действительно была очень богатой женщиной, но деньги исчезли в неудачных инвестициях. Состояния не было. Возможно, она жила прошлым и продолжала мечтать, но теперь мы уже никогда этого не узнаем.