Вдова (ЛП), стр. 53

Сначала Пола продала дом в Бракстоне дороже выставленной цены. Погасив обе ипотеки, она получила чистыми двадцать восемь тысяч долларов — неожиданную для всех удачу. Саймон оформил документы и ничего не взял за закрытие сделки. В последний момент Пола сказала бывшему мужу, что заплатит ему пять тысяч долларов за юридическую работу. Жест был щедрый и благородный, и слегка повозражав, Саймон согласился принять деньги.

Через два дня позвонила мать с хорошей новостью: после двадцати семи несчастливых лет она расстается с Арном. Все проходило более-менее мирно, они договорились о разделе имущества. Имя Арна убрали с ее банковских счетов, и теперь деньгами распоряжалась она сама. Мать отправляла сыну десять тысяч долларов на оплату защиты. Саймон деньги принял, назвал их займом и пообещал вернуть когда-нибудь в неопределенном будущем. Он гордился тем, что в семьдесят три мать нашла в себе смелость уйти из плохого брака и забрать с собой свои сбережения. Сколько именно она успела отложить, он не знал и спрашивать не собирался. Никогда, никогда больше он не полезет в финансовые дела пожилого человека. По телефону мать звучала лет на десять моложе и рассказывала, что собирается с друзьями на греческие острова. Если же Саймону понадобится ее присутствие в суде, она с радостью отложит поездку. Он поблагодарил и сказал, что подумает.

Она — на греческие острова с деньгами в кармане. Он — в зал суда, где его либо отправят в тюрьму, либо он чудом выскочит, оставшись в одной рубашке. Саймон много лет не завидовал матери; скорее жалел ее за то, что она застряла с таким паршивцем, как Арн. Теперь она казалась самым везучим человеком из всех его знакомых.

Саймон не хотел видеть в зале ни мать, ни детей. Они с Полой долго обсуждали процесс. Оградить детей от огласки было невозможно. Даже если местные новости в Данвилле проигнорируют историю, в интернете на них обрушится лавина грязи. По телефону Саймон и Пола обсуждали идею каждый вечер кратко пересказывать детям, что происходило в суде. Пола могла бы просматривать публикации и потом обсуждать с ними факты в том виде, в каком их подавала пресса. Это казалось чуть лучше, чем просто не замечать процесс и надеяться, будто дети каким-то чудом сумеют его избежать. Саймон правды не боялся и хотел, чтобы дети знали: ни в чем преступном он не виновен, разве что допустил несколько не самых разумных решений. И все же картина, как он входит в суд и выходит оттуда под преследованием толпы, а говорящие головы раздувают сенсацию, радости не прибавляла.

Получив чек от матери, Саймон сразу внес его на счет фирмы и выписал другой — Рэймонду в счет гонорара. Десять тысяч долларов. Вечером отнес чек в контору Рэймонда и вручил ему.

— Осталось сто восемьдесят, — гордо сказал он.

— Откуда это? — подозрительно спросил Рэймонд.

Саймон рассказал. Адвокат убрал чек в ящик.

Рэймонд поговорил с несколькими знакомыми адвокатами из района Тайд-Уотер и теперь окончательно убедился: перенос дела туда пойдет Саймону на пользу. Это было далеко от гор Блу-Ридж и словно в другом мире.

На место Мэри Бланкеншип Пойнтер Верховный суд назначил Падму Шьям, одну из трех женщин-судей окружного суда Вирджиния-Бич. Ей было сорок шесть, на скамье она прослужила девять лет и ежегодно получала самые высокие оценки не только от коллег, но и от адвокатов, выступавших перед ней.

У Саймона был хороший приятель с юрфака, практиковавший в Чесапике по соседству с Вирджиния-Бич, и тот отзывался о судье Шьям восторженно.

Рэймонд и Саймон немало переживали из-за самоотвода судьи Пойнтер. Они хорошо ее знали и полагали, что понимают ее взгляды и странности. Она была суровой сторонницей закона и порядка, но неизменно справедливой к обеим сторонам. Саймон до сих пор болезненно вспоминал трехсоттысячный залог, который она назначила, не говоря уже о семи ночах в тюрьме, но простил ее и убедил себя, что в нужный момент она даст ему шанс.

Теперь, по крайней мере в деле об убийстве, о ней пришлось забыть. Рэймонд дважды разговаривал с судьей Шьям и чувствовал себя с ней уверенно. Ее тоже беспокоили огласка и избыток прессы. Она предложила отобрать присяжных за неделю до официально объявленной даты начала процесса — двадцать третьего мая. Секретарь суда мог тихо вызвать человек пятьдесят кандидатов в пустой зал, а адвокаты — расспросить их о возможном участии в жюри. Если не хватит, вызвать еще пятьдесят. Если удастся не дать прессе узнать об этом, большинство кандидатов ничего не будет знать о деле. А если ждать до понедельника, двадцать третьего мая, здание суда превратится в цирк, и потенциальным присяжным придется пробираться сквозь толпу уже на входе. К тому времени история окажется на первых полосах. Найти неосведомленное и беспристрастное жюри станет почти невозможно.

Судья Шьям все больше увлекалась собственной идеей. Адвокаты тоже решили, что она должна сработать. Раньше ей не приходилось отбирать присяжных до официального начала процесса, но ни одно процессуальное правило этого не запрещало. Ей понравилась и мысль о судебном запрете публичных комментариев для адвокатов и свидетелей. Рэймонд, судебный адвокат, обожавший видеть свое имя в газетах, согласился без колебаний. Пообещал не говорить о процессе ни слова и заставить молчать Саймона.

Сам Саймон вообще не собирался показываться за пределами зала суда.

После множества поздних совещаний они постепенно собрали стратегию защиты — смелую и рискованную. Прямых доказательств против Саймона не было: никто не видел, как он покупал таллий, и ничто не связывало его с приобретением яда. Никто не видел, как он пропитывал им имбирные печенья или давал их Элеанор Барнетт. Косвенные улики, несомненно, заставляли многое в его поступках выглядеть подозрительно, но сами по себе для приговора были недостаточны. Обвинению придется убеждать присяжных в его виновности с помощью косвенных доказательств.

Рэймонд нажал на знакомого, у которого был знакомый патологоанатом, и тот согласился изучить материалы вскрытия всего за тысячу долларов — по сильно сниженной цене. Доктор Брок, судебно-медицинский эксперт штата, проводившая вскрытие, обладала впечатляющими квалификацией и опытом и должна была выглядеть убедительным свидетелем Содружества. То же самое относилось к судебному токсикологу. Чтобы атаковать обоих, пришлось бы найти других специалистов с безупречными регалиями, готовых свидетельствовать в суде. И стоили бы они целое состояние.

Знакомый Рэймонда согласился с выводами вскрытия.

Так зачем вообще спорить? Зачем нападать на экспертов? Разумнее было признать почти все. Признать, что Элеанор умерла от отравления таллием. Признать, что Саймон покупал имбирные печенья в Tan Lu’s, куда трижды водил ее обедать. Признать, что ей нравилась тамошняя еда, как и ему. Признать, что Матильда трижды навещала Элеанор в больнице и два раза приносила имбирные печенья и другие гостинцы. Признать завещание. Признать доверенность. Признать соглашение о гонораре. Признать все, что было правдой и не вызывало сомнений.

Но яростно отрицать одно: Саймон не травил печенье. Кто-то это сделал, очевидно. Только не он.

Кто же? Это проблема полиции и прокуратуры, не Саймона. Он не обязан раскрывать преступление.

Единственная его обязанность — спасти собственную шкуру.

ГЛАВА 43

Понедельник, 23 мая.

Когда электронные часы пискнули в пять утра, Саймон уже не спал и смотрел на них.

Ужасно начинать день, точно зная, что он станет одним из худших в твоей жизни. Еще хуже было понимать, что завтра, вероятно, окажется еще страшнее, а потом все покатится только вниз. Ему требовался крепкий кофе, но в дешевой гостиничной «люкс-комнате», которую он снял на следующие пять дней, кофе не было. После двух ночей здесь он с теплотой вспоминал городскую тюрьму Бракстона.

Пожалуй, единственным светлым моментом оставалась ясная голова: ни тумана, ни тупой боли. Если Рэймонд мог отказаться от выпивки на время процесса, клиент тоже мог. Саймон позволил себе пять минут смотреть в темный потолок и слушать рокот дизелей восемнадцатиколесных фур, обгонявших друг друга на одном из бесконечных шестиполосных шоссе Тайд-Уотера. До рассвета оставался час, но движение уже гудело. Где он и как здесь оказался? Этот вопрос мучил его многие месяцы, и, приложив усилие, он почти мог выстроить связный рассказ. На куда более важный вопрос — куда он теперь идет? — ответа не было. Только страх.