Вдова (ЛП), стр. 5

Cal Poly играл с UC Irvine, и Саймон поставил на матч пятьсот долларов — свою обычную ставку. Он смотрел игру на экране над рядами бутылок, потягивал коктейль и время от времени поглядывал на видеопокер. Он ничего не знал ни об одном университете, так зачем ставил заметные деньги на игру, которая проходила за тысячи миль? Когда-то он задавал себе такие вопросы, но перестал: ответ был очевиден. Все дело в самом азарте. «Мартовское безумие» было уже не за горами, и в качестве подготовки Саймону следовало смотреть как можно больше матчей. Большое шоу до сих пор его будоражило, особенно после прошлого года, когда он сорвал куш на матчах раунда Sweet Sixteen и выиграл четыре тысячи.

Проблем с азартными играми у него не было. В этом он был уверен, потому что имел двух друзей, у которых они были, и ставки разорили обоих. Он видел, как те скатывались в черную дыру, играя в рискованные игры и ставя больше, чем могли позволить себе потерять. Саймон зарабатывал немного, а значит, и терять ему было особенно нечего. За десять лет спортивных ставок он убедил себя, что выигрыши у него чуть превосходят проигрыши. Он был слишком осторожен, чтобы попасть в беду. И слишком боялся Полы. О его маленьком тайном увлечении она ничего не знала, потому что и Саймон, и Чаб все расчеты вели наличными.

Чаб подошел с другой стороны стойки, как всегда с бутылкой пива в руке.

— На кого поставил? — спросил он, протягивая руку для быстрого рукопожатия.

— Ирвайн плюс семь, — ответил Саймон.

Чаб прекрасно знал, на кого он поставил. Ставку они сделали по телефону в десять утра. Никаких сообщений, никакой электронной почты — ничего, что оставило бы след. Однажды федералы уже взяли Чаба за букмекерство, и он едва не угодил за решетку, но ловкий адвокат — не Саймон — договорился и спас его от тюрьмы. Двенадцать месяцев Чаб держался честно, отработал девяносто часов общественных работ, судя матчи по софтболу, а потом постепенно вернулся к делу.

— Мне нравится Cal Poly, — сказал он и глотнул пива.

Он принимал ставки по обе стороны линии из Вегаса и не переживал, какой вариант выбирают клиенты, потому что с каждой ставки получал десять процентов. Чтобы выиграть пятьсот долларов на Ирвайне, Саймон внес пятьсот пятьдесят. Лишние пятьдесят — букмекерская комиссия, «juice» — уходили в глубокие карманы Чаба.

Валери позвала Чаба с другого конца стойки. Он бросил свое обычное «Удачи» и вперевалку удалился. Как всегда, на нем был дорогой спортивный костюм — сегодня ярко-красный — и дизайнерские кроссовки, словно он только что вернулся с долгой пробежки. Не вернулся. Кто-то прилепил ему прозвище Чаб еще в первом классе, и избавиться от него он так и не смог — как не смог взрослея, избавиться от лишнего веса. Печально, но и в сорок пять он продолжал расти.

Обычно Саймон ограничивался двумя коктейлями. Он разгрызал лед из второго, пока Ирвайн не посыпался на финише и не проиграл пять очков. Но перед матчем им дали фору в семь, поэтому из паба Саймон вышел легкой походкой. Он помахал Чабу через зал, тот помахал в ответ с выражением, которое говорило: Хорошо сыграл. В следующий раз я тебя отыграю.

Пятьсот долларов, которые Саймон только что выиграл, превышали все адвокатские гонорары, заработанные им за день.

А завтрашний день обещал так много.

ГЛАВА 04

Starbucks занимал угол небольшого торгового центра на окраине пригорода, в пятнадцати минутах езды от конторы. Когда Саймон приехал на полчаса раньше, чтобы осмотреться и найти место поуединеннее, внутри было людно. Он потягивал кофе темной обжарки по четыре доллара за чашку и тут же перебрался за столик в углу, едва тот освободился. Как и остальные посетители, он возился с ноутбуком и смотрел на бесконечную вереницу машин, медленно ползущих через окошко обслуживания. Потом увидел, как из-за угла показался старый «Линкольн». Нетти не нашла места поблизости и припарковалась далеко, заехав на желтую линию. Водила она как девяностолетняя женщина, которая и семьдесят лет назад водила из рук вон плохо. Когда она вошла, Саймон поднялся, помахал и помог ей сесть. Нетти выглядела неуютно и оглядывалась по сторонам.

— Ну конечно, — сказала она. — Я здесь единственная пожилая.

— Кофе или чай?

— Только воды, пожалуйста.

Саймон принес бутылку воды. Она не обратила на нее внимания.

— Мы правда можем здесь разговаривать? Я хочу сказать, место не очень-то уединенное.

Ближайший посетитель сидел в трех метрах, сгорбившись над ноутбуком; из-под красного капюшона тянулись провода к невидимым ушам.

— Да здесь вполне уединенно. Никто не услышит ни слова — у всех уши заткнуты.

— Молодежь нынче…

— И не говорите. Не выпускают из рук телефоны и ноутбуки. Куда катится мир?

— Согласен.

Она отвинтила крышку и отпила воды.

Наконец Саймон сказал:

— Мы собирались поговорить о вашем завещании. О том, которое составил Уолли Такерман.

— Да. Просто мне с ним неспокойно.

— Вы его принесли?

Она полезла в большую сумку и достала конверт. Передавая его Саймону, снова огляделась.

— Расслабьтесь, Нетти. Эти дети настолько поглощены собой, что им нет никакого дела до наших разговоров.

Саймону хотелось разорвать конверт и немедленно выискать в завещании скандальные формулировки, но он заставил себя не спешить и продолжал ей улыбаться. Всего четыре страницы. Первые абзацы были забиты обычной юридической чепухой, за которую он и сам брал с клиентов деньги. А потом началось самое интересное. Завещание учреждало «Мемориальный траст Элеанор Корсак Барнетт» и передавало туда все ликвидные активы. Дом предписывалось продать вместе со всем остальным имуществом и вырученные деньги тоже внести в траст. Всю изящную юридическую акробатику должен был исполнять — разумеется — достопочтенный Уолли Такерман, который назначил себя не только исполнителем завещания и единственным доверительным управляющим траста, но и адвокатом, ведущим все дела. Ставка его гонорара устанавливалась в семьсот пятьдесят долларов в час, и Саймон почти видел толстые, раздутые счета, которые Уолли будет подавать суду для промежуточной оплаты.

Саймон нахмурился. Гримаса была вызвана искренним недоверием, но отчасти служила и драматическому эффекту: Нетти смотрела на него и ждала.

— Все так плохо? — громким шепотом спросила она, тут же прикрыла рот и снова оглянулась.

На нее никто не смотрел. Никто даже не замечал ее существования.

— Дайте дочитать, — спокойно ответил Саймон с натянутой улыбкой, словно текст был совершенно возмутителен, но исправить его мог один только он.

Если отвлечься от будущих гигантских гонораров, хуже всего были полномочия доверительного управляющего. На полстраницы юридической казуистики Уолли предоставлял себе право делать с трастом практически все что угодно. Он мог жертвовать деньги «подходящим» благотворительным и некоммерческим организациям, выдавать займы практически кому угодно, нанимать консультантов, оценщиков, бухгалтеров и налоговых специалистов для «защиты» траста. Через десять лет подобных фокусов он мог — если к тому времени что-нибудь останется — распределить остаток по своему усмотрению и закрыть траст.

Саймон старательно держал лицо. Требовалась осторожность. Он не мог прямо разгромить завещание — ведь теперь сам набрался смелости составить нечто очень похожее. Но покритиковать его нужно было достаточно, чтобы окончательно перетянуть Нетти на свою сторону и убедить: он направит ее активы в более безопасное русло.

— Здесь ничего не сказано о двух ваших пасынках, — заметил он, по-прежнему хмурясь; очки для чтения висели на кончике носа.

— Им ничего. Я же вам говорила.

— Говорили, но из этого могут возникнуть проблемы. Если они не получат ничего, то могут рассердиться, нанять еще адвокатов и оспорить завещание.

— Но им ведь ничего не положено, правда? Этот Уолли сказал, что человек может исключить из завещания собственного ребенка — во всяком случае в этом штате. Это правда? А раз они мне вообще не дети, то на мое имущество никаких прав у них нет?