Вдова (ЛП), стр. 19
— Не очень. Вы уже слышали?
— Да, поэтому и звоню. Вы видели Клайда?
— К сожалению, да. Нам нужно поговорить, Саймон. Мне нужна помощь. Он уже трижды звонил сегодня утром и требует денег — двадцать пять тысяч, чтобы выйти из тюрьмы. И разговаривает очень злобно. По-моему, он опасен.
Еще бы.
— Элеанор, я могу прямо сейчас приехать к вам домой и все обсудить.
— Нет. Я приеду к вам в контору. — На этот раз она говорила твердо.
— Хорошо. В любое время утром. Чем раньше, тем лучше.
— Ладно. Я уже одета и готова. Буду через полчаса.
— Хорошо. Матильда будет на месте, так что осторожнее с тем, что ей говорите.
— Кто такая Матильда?
ГЛАВА 15
Последнее, что Элеанор слышала от Клайда: он работал в Ираке на Организацию Объединенных Наций и помогал разбираться с послевоенным хаосом. По его словам, он находился в настоящей зоне боевых действий, каждый день слышал стрельбу и просто хотел дать о себе знать, чтобы Элеанор понимала: он занимается важным делом. Это было несколько лет назад. Как обычно, она не поверила ни единому слову. Звонок неизвестно откуда почти всегда вел к следующему, в котором он просил денег.
Два вечера назад Клайд позвонил, сказал, что проезжает мимо, и попросился переночевать на диване. Прежде чем она успела отказать, потянуть время или придумать хоть что-нибудь, чтобы его не впустить, он уже колотил во входную дверь. Их отношения всегда были сложными, полными напряжения и недоверия, и вращались вокруг одного факта: Клайд был аферистом, никогда не имел настоящей работы, постоянно сидел без денег и обычно всего на шаг опережал закон. Последние двадцать лет он был уверен, что его отец Гарри оставил вдове целую гору денег. В этом Клайд был прав, хотя Элеанор никогда ничего не подтверждала. Гарри твердо решил, что ни Клайд, ни его брат Джерри не получат из его денег ни цента.
Она налила ему миску томатного супа; он выпил ее, потом еще две. Как всегда, ел по-свински и вытирал рот рукавом. Элеанор сказала, что на диване он спать не будет — и вообще нигде в доме, — и они поссорились. Она физически его боялась и подумала вызвать полицию. Вместо этого ушла в спальню, заперла дверь и провела бессонную ночь, выглядывая из-за жалюзи: уехала ли его машина с подъездной дорожки? Не уехала. Когда рано утром она решилась выйти, Клайд уже хозяйничал на кухне с кофейником и утренней газетой.
Поговорили; внешне все было мирно, но натянуто. И тут Элеанор вспомнила, что забыла запереть дверь маленького кабинета, где стояли письменный стол и несколько шкафчиков для бумаг. Дверь была приоткрыта. Завещаний существовало два: первое составил Уолли Такерман, Элеанор подписала его четыре месяца назад; второе два месяца назад подготовил Саймон. Второе отменяло и лишало силы первое, хотя бедный Уолли понятия об этом не имел. Оба лежали в несгораемом сейфе вместе с документом на дом, свидетельством на автомобиль, полисом на похороны, страховкой на случай инвалидности, полисом страхования жизни и еще несколькими бумагами, которые она считала важными. Сейф был спрятан внизу шкафа в спальне.
На столе в кабинете лежала аккуратная стопка текущих счетов и лоток с письмами, статьями и прочими бумагами, которые она пока решила не выбрасывать, хотя почти все через год-другой все равно отправились бы в мусор. В среднем ящике хранилась чековая книжка, выданная Security Bank, с остатком чуть больше трех тысяч ста долларов. Ящик не запирался и был легкой добычей для любого, кому хватило любопытства порыться.
Завтрак она не предложила, хотя он как минимум дважды упомянул, что голоден. Набравшись смелости, Элеанор довольно прямо сказала: он злоупотребил гостеприимством и пора уходить. Клайд попросил одолжить пять тысяч долларов, она категорически отказала. Наконец он вылетел из дома, и Элеанор тут же вызвала слесаря и сменила все замки — кроме замка скрытого сейфа.
На столе, в лотке для почты, под слоем разной корреспонденции и прочих бумаг толщиной не меньше двух дюймов — большую часть она уже не помнила зачем сохраняла, — обнаружилась причина неприятностей. Письмо из юридической конторы Уолтера Дж. Такермана. В нем, среди прочего, говорилось: «Я звонил дважды вчера и один раз позавчера. Давайте встретимся в следующий вторник в три часа дня у меня в кабинете и окончательно оформим ваше завещание».
Тут Саймон не выдержал и перебил:
— А каких-нибудь случайных писем от меня на столе не валялось, Нетти?
— О нет. Я проверила.
Он испытал облегчение. Не хотелось следующие месяцы жить с пистолетом в кармане или постоянно держать оружие под рукой.
Она продолжила объяснять очевидное: ночью Клайд обыскал стол и нашел письмо. После его ухода Элеанор тщательно перебрала каждый клочок бумаги в кабинете и не обнаружила больше ничего, способного создать проблемы. Тогда выбросила все.
— Один хлам. Ничего нужного.
— Что мне делать, Саймон? — жалобно спросила она. — Он сидит там, в тюрьме, и помочь ему некому.
— Пусть сидит, Нетти. Он там уже бывал и сейчас заслужил. Этот человек опасен. Он вооружен и в отчаянии.
— Ему вернут пистолет?
— Сомневаюсь.
— Он попадет в тюрьму?
— Скорее всего. Судьи не любят головорезов, которые нападают на адвокатов в их собственных конторах. К тому же он уже судим и при нем было огнестрельное оружие. Какой-то срок получит.
— Наверное, это хорошо. Он меня пугает.
— Брат внесет за него залог?
— Не знаю. Джерри живет где-то во Флориде, они не особенно близки. По крайней мере, раньше, давным-давно, не были.
Матильда сбросила туфли на каблуках и на цыпочках ходила по зданию, останавливаясь во всех удобных для подслушивания местах. Но Саймон и мисс Барнетт сидели в маленькой переговорной с толстым ковром и вентиляционными решетками в полу. Голоса наружу не проходили.
Саймон тихо сказал:
— Не отвечайте на телефон, Нетти, и не приближайтесь к тюрьме. И, пожалуйста, не разговаривайте с Уолли, если он позвонит.
— А зачем ему мне звонить?
— Не знаю, но его наверняка очень беспокоят завещание и вся эта шумиха. Если станет известно, что его избили из-за завещания, которое он подготовил для клиентки, а пасынок клиентки недоволен, тогда завещание окажется в центре внимания. Последнее, чего хочет Уолли, — чтобы кто-нибудь узнал его содержание. Не забывайте, Нетти: он предусмотрел для себя почти полмиллиона долларов наличными.
— Я запуталась. То завещание больше недействительно, верно?
— Оно пока недействительно. Просто лежит и ждет, пока вы умрете.
— О господи.
— Простите за прямоту. Завещание не приобретает юридической силы, пока после вашей смерти его не примут к наследственному производству. В завещании, которое подготовил я, прямо сказано, что завещание Уолли отменяется, поэтому его документ станет недействительным. Но он, конечно, этого не знает.
— Мне кажется, по справедливости мы должны ему сказать. Его ведь избили ни за что.
— Его избили потому, что Клайд идиот. Нет. Закон не требует ни от вас, ни от меня, ни от кого-либо еще сообщать Уолли, что вы составили новое завещание, отменяющее его вариант.
— Это кажется ужасно нечестным.
— Возможно, но причины есть. И, к сожалению, немало законов выглядят нечестными, хотя на самом деле необходимы.
— Если вы так говорите, Саймон. Я вам доверяю.
• • •
Саймону отчаянно хотелось в суд. Не ради клиента и уж точно не ради того, чтобы помогать вращаться колесам правосудия, а просто потому, что из любопытства там соберется едва ли не вся коллегия. Он знал адвокатов, завсегдатаев суда, которые торчали в коридорах в надежде подцепить случайного клиента, и, пока ждали, никто не упускал возможности передать свежую сплетню. За восемнадцать лет Саймон не слышал ничего настолько сенсационного: адвоката избили прямо в его собственной конторе.
Лет двадцать назад, когда Саймон учился на юридическом, известного адвоката по разводам застали за сексом с клиенткой на диване в кабинете — на его «гонорарном диване». Потом объявились другие женщины, и дело раскрутилось. Он потерял лицензию, поспешно уехал из города, а последнее, что о нем слышали, — прекрасно живет в Монтане и работает гидом по рыбалке. Саймон часто вспоминал того парня, особенно в унылые дни, когда главным событием становилось очередное появление в суде по делам о банкротстве.