Петербургский врач 5 (СИ), стр. 67

К ночи в вагоне стало холодно по-настоящему. Печь топилась, но тепла от нее хватало не очень. Я завернулся в шинель, подложил под голову мешок и попробовал уснуть. Под полом стучало, состав то с лязгом трогался, то с таким же лязгом замирал.

На одном из разъездов, под утро, мы стали борт о борт с санитарным. Стояли долго, час, может, два. В окно я видел соседнюю теплушку с откинутой дверью, и в ней на нарах в два яруса лежали раненые. Один сидел с самого края, свесив ноги, и курил. Левая рука у него была обмотана грязным бинтом, и бинт промок и потемнел. Он посмотрел на наш вагон пустыми глазами, докурил, бросил окурок на землю и отвернулся.

Вот он, фронт, к которому меня везли.

К исходу вторых суток дотащились до Хайчена. Дальше путь без поезда.

На станции меня высадили в толчею, какую я и в Харбине не видал. Вся война, казалось, собралась тут, на грязном перроне, и орала разом. Я отыскал коменданта, сунул ему предписание, тот глянул, махнул рукой куда-то за пакгаузы.

— Подводы там. На Тяньчжуантай к вечеру кто-нибудь да пойдет. Спросите каптенармуса, он распорядится.

Каптенармус, хитрый и мордатый, в заляпанном грязью полушубке, распорядился не сразу. Сначала он выяснял, кто я такой и почему ему должно быть до меня дело. Бумага с орлом подействовала слабо, бумаг тут у каждого второго хватало, а вот мест — нет. Подействовало другое. Я сунул ему рубль, и место на двуколке нашлось мгновенно, будто его и держали для меня. Просто с ума сойти. Очень хотелось дополнить рубль ударом по печени, но интеллигентные и образованные люди ведь так не поступают, правда?

Дорога до Тяньчжуантая вышла такой, что лучше бы ее не было вовсе.

Грязь за ночь прихватило морозом, и колеи стояли твердые, острые. Колеса прыгали с одной на другую, двуколку мотало, и каждый толчок отдавался в позвоночнике. Лошадь шла шагом, иначе тут было нельзя, лишь изредка возница пускал ее рысью там, где дорога шла получше, но меня все равно подбрасывало так, что я хватался за борт обеими руками. Ветер дул в лицо, мокрый и злой, нес какую-то мелкую крупу, не то снег, не то дождь, не то песок, а точнее, все одновременно. К полудню грязь начала подтаивать сверху, и теперь колеса то стучали по мерзлому, то вязли в жиже.

Кто говорит, что в Петербурге климат так себе, пусть приедет сюда. Хотя бы на полчасика заглянет. Впечатлений хватит.

Возница молчал почти всю дорогу. Когда я спросил, далеко ли еще, он вздохнул и сказал, что версты три осталось, и замолчал снова.

Тяньчжуантай я учуял раньше, чем увидел.

Это был не город. Это была свалка, в которую согнали всех со всей округи. Улицы, если их можно так назвать, забили телегами в три ряда, и телеги стояли, и никуда не двигались, а возницы орали друг на друга. Между ними бродили распряженные лошади. У глинобитной стены лежали раненые, прямо на земле, на соломе. Интендант в расстегнутой шинели хрипло выкрикивал какие-то номера и фамилии, и его никто не слушал. Казаки гнали лошадей прямо через эту кашу, и людям приходилось жаться к стенам. Грязь стояла такая, что ее месили все разом, и она хлюпала под сапогами, под колесами, под копытами. Казалось, весь этот город состоит из одной грязи, в которую засунули людей и заставили мучиться.

Перевалочный пункт. Сюда свозили, отсюда развозили. Все, что шло на фронт и обратно, текло через эту дыру.

Главноуполномоченного Красного Креста я нашел в фанзе на окраине, с флагом над входом. Внутри было не теплее, чем снаружи, только без ветра. За столом сидел немолодой господин в шубе поверх мундира, и под глазами у него лежали такие тени, что я подумал, не курит ли он опий. Он взял мою бумагу, прочел, уставил на меня глаза.

— Дмитриев. Зауряд-врач. Хирург?

— Хирург.

— Хорошо. — Он отложил бумагу. — Настоящий хирург, не фельдшер. Знаете, доктор, я вас никуда определять не стану, за меня уже все определили.

— Это как понимать?

— А так. — Он потер глаза ладонью. — Тут, в плавнях, ниже по реке, к самому устью, стоит Сводный Прибрежный отряд. Сидят на отшибе, к ним и в сухую пору не скоро доберешься, а сейчас и подавно. Так вот, у них врач погиб. Один был на весь отряд, а теперь его нет. Дней пять как. Туда вам и дорога, доктор. Считайте, что вы вызвались добровольцем.

Я молчал. Он понял молчание правильно.

— Да, — произнес он. — Никто туда не захочет. Но людей у меня нет. Вообще нет. А там тысяча человек осталась без всякой помощи. Вы хирург, вы при Кресте, вы стоите тут передо мной. Кого мне еще послать? Санитара из деревни?

Ну что сказать. В принципе, логика есть.

— Когда ехать? — спросил я.

— Сегодня же. С припасами пойдет подвода, к вечеру будете на месте. — Он впервые посмотрел на меня по-человечески. — Берегите себя, доктор. Там не фронт даже. Там хуже.

Подводу с припасами я ждал недолго. Солдат-возница, молодой, рябой, в шинели, стоявшей на нем колом от грязи, кинул мои вещи поверх ящиков, буркнул, что пора ехать, пока светло.

Тяньчжуантай остался за спиной, и местность сразу пошла дикая. Сначала тянулись поля, пустые, черные, в кочках мерзлой стерни, потом и поля сошли на нет, и началось другое. Лиманы. Протоки. Земля, на которой не понять, земля это или уже вода под тонкой коркой. А по сторонам дороги встал гаолян — разновидность сорго. Китайская кукуруза. Точнее, он отдаленно похож на кукурузу. Кукуруза-монстр. Чудовище из сказки.

Я такого прежде не видел. Стена в два, а то и в три человеческих роста, серо-желтая, сухая, и тянется она без конца с обеих сторон, и дорога идет между двух этих стен, как по дну ущелья. Стебли толстые, узловатые, вроде бамбука, и держатся за землю мертво. Ветер ходил по этим зарослям, и сухие листья терлись друг о друга. Стоял непрерывный треск и шорох, тихий, сухой, въедливый. Я слушал его час, другой, и начинал понимать, что свихнуться тут запросто.

Возница, в отличии от прошлого молчуна, оказался говорлив. Только говорил он такое, что лучше б молчал.

— Вы, ваше благородие, в Прибрежный отряд, что ли? — спросил он.

— Туда.

— Ну. — Он помолчал. — Гиблое место. Там все плохо. Постоянные бои. Перестрелки. Япошка даже с моря бьет, с лодки. Канонерка. Подойдет ближе к берегу, как стемнеет, и кладет по позициям. Большой корабль не дойдет, мелко, а она может. Наша артиллерия до нее не добивает. А спрятаться некуда, земля жидкая, окоп толком не выроешь. Так и сидят. Которые с ума посходили уже. Один, сказывали, ночью встал да в камыш ушел, к японцу. И не вернулся. Плохо там. Холодно, сыро… Люди гниют заживо, ноги мокрые завсегда, портянку не просушить.

— Ты там часто бываешь?

— Бог милует… Я на позициях надолго не задерживаюсь, припас свалю и назад. Дальше уж они сами. — Он перекрестился, не выпуская вожжей. — Туда, ваше благородие, ездить никто не охотник. Оно и по дороге может случиться что угодно.

Я не ответил. А что тут ответишь.

Ехали еще долго. Свет за камышом начал садиться, серое небо потемнело, и треск гаоляна в сумерках сделался громче, или мне так показалось. Версты три или четыре от позиций потянуло новым запахом. Соль, йод, гниющие водоросли. Море. Где-то впереди, за камышом, лежал залив.

К позициям подъехали почти в темноте.

Сперва я их и не разглядел. Возница придержал лошадь, кто-то окликнул нас из темноты, возница отозвался паролем, и только тогда я понял, что мы уже на месте. Никаких укреплений, какими я их себе рисовал, не было. Земля тут не давала толком рыть. Копнешь на метр или даже меньше, и яма набирается соленой воды. Черной, ледяной. Поэтому позиции скорее не врыли в землю, а насыпали поверх нее. Валы из мешков с песком, из комьев мерзлой глины, из туго связанных снопов камыша и гаоляна. За этими валами, в неглубоких канавах, и сидели люди.

Землянки торчали полукруглыми горбами. Неглубокая яма, накат из тонких жердей, сверху гаолян, сверху глина. Я заглянул в одну, мимо которой вел меня солдат. Внутри полумрак, с потолка капает. Огня почти нигде не было. Кое-где в жестяных ведрах тлели пучки сырой травы и давали не тепло, а едкий дым, от которого слезились глаза. Топить было нечем. Весь сухой камыш, всю солому, все, что горит, давно содрали и пожгли.