Петербургский врач 5 (СИ), стр. 5

В телефоне что-то начали говорить. Беликов слушал, и брови у него лезли вверх.

— Так. Понял. Сей же час.

Он повесил рожок и обернулся.

— В приемной ответили без церемоний. Везите его сюда немедля, покуда его высочество не уехал. Извозчика я прикажу позвать. Езжайте, Вадим Александрович, и не мешкайте. Хотя лучше, конечно, не ехать.

Я назвал адрес, сел, и пролетка пошла по мокрому булыжнику, подскакивая на стыках. Дорогой я перебирал в уме, что и как говорить.

В приемной встретил меня сам Потапов.

— Помню вас. Его высочество примет, только говорите коротко, у него через четверть часа выезд.

Принц стоял над раскрытой папкой, в пенсне, и поднял глаза, едва я переступил порог.

— Аааа. — Он стянул пенсне. — Что у вас опять стряслось? Потапов докладывает, в управлении застряли. Я же письмо написал. Своей рукой! Чего им еще надобно?

— Свидетельства университета, ваше высочество. Положение девяносто первого года. По нему звание зауряд-врача дают единственно тем, кто прошел четыре курса. Ни диплома, ни свидетельства о курсах у меня нет. Письмо ваше он прочитал внимательно и убрал в стол. Сказал, что подпись на предписании ставит своей рукой, отвечать за лекаря без диплома будет тоже сам, а потому Нельзя никак.

Лицо принца стало наливаться кровью, медленно, от шеи вверх. Под бакенбардами заходили желваки.

— Нельзя никак, — повторил он негромко. — Я пишу личное предписание, а он мне «нельзя» говорят. Бумагу мою, говорите, в стол убрал?

— В стол, ваше высочество. И задвинул до упора.

Принц не ответил. Шагнул к столу, сдернул рожок с тяжелого деревянного аппарата и крутанул ручку сбоку так, что весь ящик дрогнул на сукне.

— Барышня! Главное управление Красного Креста. Живо, я жду!

Он прижал рожок к уху и дышал тяжело, аж с присвистом. Потапов у двери замер. Я отступил на полшага.

— Кто у аппарата? Узнали, кто с вами говорит? Я рад, что «конечно». А теперь слушайте и не перебивайте.

А потом в рамах задребезжали стекла. Подобного крика я, пожалуй, и не слыхал прежде, разве что на плацу, когда служил в армии.

— Вы там все чернилами отравились, что ли⁈ Устав у вас в голове вместо мозгов завелся⁈ Я пишу вам собственной рукой предписание, а какой-то столоначальник суется ко мне со своими четырьмя курсами! Молчать и слушать!

В трубке что-то пискнуло, но он не дал ничего толком сказать.

— Запоминайте, сударь, дважды повторять не стану. Если через час Дмитриев не будет зачислен зауряд-врачом, со всеми бумагами, прогонными и проездным свидетельством, то, клянусь честью, вся ваша канцелярия в полном составе поедет в Маньчжурию. Все, до последнего писаря. Со столами, чернильницами и счетами вашими. И будете вы там, господа хорошие, под японской шрапнелью перевязочные пакеты зубами рвать, раз уж руками работать не приучены!

Стекла дребезжали, будто рядом ехал поезд (преувеличиваю, но не сильно).

Потапов разглядывал паркет у себя под ногами. Хотя выглядел он абсолютно спокойно. Наверное, привык.

— И вот еще что себе зарубите. — Принц вдруг сбавил голос, и оттого слова легли еще внушительней. — Закон писан ради одного. Чтобы раненый человек получил помощь. Ради этого, и больше ни для чего на свете. Не для того, чтоб вам было удобно бумажки подшивать да спать покойно. Закон служит спасению, а не вашему перу. Уразумели? Час вам сроку, и ни минутой больше.

Он с размаху бросил рожок на рычаг. Аппарат жалобно зазвенел.

Несколько секунд принц стоял, опершись кулаками о стол, и переводил дух. Потом выпрямился, одернул мундир, провел ладонью по бакенбардам. Обернулся ко мне.

— Ступайте обратно, доктор. Они все поняли.

— Благодарю, ваше высочество.

— Не благодарите. Езжайте.

Потапов проводил меня до дверей.

— Поезжайте с богом. После такого они по струнке ходить будут. — Он усмехнулся уголком рта. — Везет вам, доктор.

— Везет, — согласился я.

Очень везет. Попадаю на войну, где запросто могу быть убит или искалечен.

Советник сидел за тем же столом. Лицо у него сделалось белее казенной бумаги, на лбу проступила испарина, хотя в комнате было прохладно. Перед ним лежал заполненный бланк.

Он поднял на меня глаза. Сказать ему было нечего, вот он и ничего не сказал. Только придвинул бумаги через стол, и пальцы у него подрагивали.

— Приказ о назначении зауряд-врачом, — выговорил он севшим голосом. — Предписание в распоряжение Главноуполномоченного Красного Креста при Маньчжурских армиях. Литерное свидетельство на проезд по железной дороге. Как получите форму и все остальное, вернитесь на минуту ко мне.

Он взял печать, обмакнул в подушку, прижал к приказу. Подержал несколько секунд. Потом поднял на меня взгляд. Во взгляде — скрытая ненависть. Так смотрят на того, кого трогать не велено, и кто это знает.

— Распишитесь. Здесь и здесь. Потом во вторую комнату по коридору, к секретарю. Подпишете обязательство. Без него на склад не пустят и в кассе ничего не дадут.

Коридор был тот же, что накануне, только народу поубавилось. Очередь растащили по комнатам.

Во второй комнате за столом сидел секретарь помоложе, в опрятном сюртуке, перед ним стопкой лежали печатные бланки. Он спросил фамилию, выбрал нужный лист и подвинул мне вместе с пером.

— Прочтите и подпишите внизу.

Лист был серый, плотный, с гербом наверху. Я прочёл.

«Я, нижеподписавшийся, вступая в число служащих Российского Общества Красного Креста, торжественно обязуюсь подавать помощь больным и раненым воинам без различия звания и подданства, не делая разницы между своими и неприятельскими; в точности соблюдать правила Женевской конвенции; беспрекословно подчиняться начальнику отряда и распоряжениям медицинского начальства; обязанности свои исполнять усердно, не щадя ни трудов своих, ни самой жизни.»

Ниже шли строки помельче. Про подсудность военно-полевому суду, ежели нарушу, и про лишение содержания. Эти я тоже прочёл, без них никуда. Подписал. Секретарь промокнул пресс-папье и спрятал лист в папку.

— Теперь на склад. По лестнице до самого низа, в подвал. Там Фомич. Со склада в кассу, она в той же половине. Касса до пяти. Не тяните.

Лестница в подвал была узкая, ступени сточены посередине. Внизу горела лампа в проволочной сетке, пахло нафталином и слежавшейся тканью. Вдоль стен до потолка тянулись полки, на них тюками лежало обмундирование, перевязанное бечёвкой. За дощатым прилавком стоял старик в фартуке поверх жилета.

Где-то наверху хлопнула дверь, и звук скатился по лестнице к нам вниз.

— Бумагу давай, — сказал старик.

Ее он читал, шевеля губами, и дольше всего разглядывал строку про звание.

— Зауряд-врач. — Он хмыкнул.

— Он

— Ну и ладно. — Он отвернулся к полкам. — Стой смирно, мерить не стану, у меня глаз вместо аршина. Сорок годов им меряю, ни разу в лужу не сел.

Зауряд-врачи занимали вакансии младших врачей и по всем положениям к ним приравнивались. Они носили погоны титулярного советника (узкий погон, один просвет без звёздочек), но с поперечным узким золотым галуном под пуговицей. Два просвета (две параллельные полоски сукна) носили штаб-офицеры, но я к их категории не отношусь.

На стол лег полукафтан серо-зелёного сукна, с гладкими металлическими пуговицами в один ряд.

Я накинул его. В плечах сел как влитой, в рукавах был чуть длинен, но настолько мало, что совсем не беда.

— Сукно доброе, не гляди что казённое, — сказал Фомич и разгладил полукафтан ладонью. — Это тебе не земство. Общество богатое, на сукне у нас не крадут. Воруют в другом месте, повыше. А сукно справное, носи не жалей.

Затем на прилавок легли брюки, за ними пара высоких сапог из юфти, тяжёлых, с твёрдыми голенищами.

— Шинель. Папаха. В Маньчжурии, брат, не Ницца, к зиме ещё спасибо скажешь.

Шинель была суконная, на крючках, тяжёлая на руку. Сапоги пришлись впору, я притопнул, прошёлся вдоль прилавка. Жали в подъёме самую малость, но точно разносятся.