Унесённые ветром, стр. 62

Всё, что значила для нее физическая близость, сводилось к рабскому подчинению некоему необъяснимому мужскому безумию, которое женщины не разделяют; к болезненному и постыдному процессу, неизбежно ведущему к другому, еще более мучительному – рождению ребенка. То, что супружество состоит именно в этом, не вызывало у нее удивления. Эллен еще до венчания дала ей понять, что брак – это некая ноша, которую женщина обязана нести с достоинством и стойкостью; а недомолвки других матрон в дни ее вдовства лишь подтвердили эту истину. Скарлетт была даже рада, что страсть и обязательства брака для нее завершились.

С супружеством было покончено, но не с любовью. Ее чувство к Эшли было иного рода: оно не имело ничего общего ни с плотским влечением, ни с бытовым союзом, а являлось чем-то священным и захватывающе прекрасным; чем-то, что крепло среди долгих дней ее вынужденного молчания, питаясь воспоминаниями, к которым она возвращалась вновь и вновь, и затаенной надеждой.

Она вздохнула, аккуратно перевязала пачку голубой лентой и в который раз задалась вопросом: что же именно в Эшли ускользает от ее понимания? Она попыталась было довести эту мысль до какого-нибудь ясного вывода, но, как и всегда, ее прямолинейный ум не сумел добраться до сути. Она вернула письма в шкатулку и опустила крышку. Затем нахмурилась: в памяти всплыл финал только что прочитанного письма – то место, где упоминался капитан Батлер. Странно, что Эшли так врезалось в память сказанное этим негодяем год назад. А ведь капитан Батлер несомненно негодяй, как бы божественно он ни танцевал. Никто, кроме законченного мерзавца, не стал бы говорить о Конфедерации то, что он позволил себе на базаре.

Она подошла к зеркалу и с одобрением поправила гладкие пряди волос. Как всегда, вид собственной алебастровой кожи и раскосых зеленых глаз мгновенно поднял ей настроение. Она улыбнулась своему отражению, чтобы на щеках заиграли ямочки. Капитан Батлер тотчас вылетел у нее из головы, пока она с наслаждением разглядывала себя и вспоминала, как сильно Эшли любил ее ямочки. Ни малейшая укоризна совести – ни за любовь к мужу другой женщины, ни за чтение чужих писем – не омрачила ее восторга собственной молодостью, прелестью и вновь обретенной уверенностью в ответном чувстве Эшли.

Она отперла дверь и, с легким сердцем спускаясь по сумрачной винтовой лестнице, уже на полпути принялась напевать: «Когда наступит час победы нашей».

Глава двенадцатая

Война шла своим чередом и по большей части приносила успехи, однако люди уже перестали твердить: «Еще одна победа – и сражениям конец», точно так же, как перестали рассуждать о трусости северян. Теперь для всех стало очевидным, что янки вовсе не были трусами и одной лишь битвы не хватит, чтобы окончательно сломить их сопротивление. Впрочем, победы Конфедерации в Теннесси, одержанные генералами Морганом и Форрестом, а также триумф во втором сражении при Булл-Ране по-прежнему воспринимались как славные подвиги. Но за эти подвиги приходилось платить непомерно высокую цену. Госпитали и частные дома Атланты были переполнены больными и ранеными, всё больше женщин облачалось в черное, а однообразные ряды солдатских могил на кладбище Окленд с каждым днем уходили всё дальше за горизонт.

Деньги Конфедерации стремительно обесценивались, а стоимость провизии и одежды росла пугающими темпами. Интендантство облагало продукты столь тяжелыми реквизициями, что столы в Атланте начали заметно беднеть. Белая мука превратилась в редкое сокровище и стоила так дорого, что вместо привычных бисквитов, пышных булочек и вафель повсюду подавали простой кукурузный хлеб. В мясных лавках почти невозможно было встретить говядину, а редкая баранина стоила столько, что позволить себе ее могли лишь самые состоятельные горожане. Впрочем, свинины по-прежнему хватало, равно как и домашней птицы и овощей.

Блокада портов, установленная военными кораблями северян, стягивалась всё туже, и привычная роскошь – чай, кофе, шелка, китовый ус для корсетов, одеколоны, модные журналы и новые книги – стала редкостью, оцениваемой баснословными суммами. Даже самая дешевая хлопковая ткань взлетела в цене, и дамы, сокрушенно вздыхая, раз за разом перешивали старые наряды. С чердаков извлекали ткацкие станки, годами пылившиеся без дела, и почти в каждой гостиной теперь можно было наткнуться на грубое домотканое полотно. Все – солдаты и штатские, женщины, дети и негры – начали носить одежду из этой ткани. Серый цвет, прежде считавшийся отличительным знаком мундира Конфедерации, почти исчез, уступив место полотну буро-орехового оттенка.

Уже в ту пору госпитали испытывали острую нужду в хинине, каломели, опии, хлороформе и йоде. Льняные и хлопчатобумажные бинты стали слишком большой ценностью, чтобы выбрасывать их после первого же использования, и каждая дама, дежурившая у постели раненых, уносила домой корзины окровавленных полос ткани, чтобы выстирать их, выгладить и вновь отправить для ран других страдальцев.

Однако для Скарлетт, которая только что освободилась от тягостных уз вдовства, война означала прежде всего пору нескончаемого веселья и волнения. Даже лишения в одежде и пище не могли ее расстроить – настолько она была счастлива вновь оказаться в кругу людей. Когда она вспоминала унылое прошлое, где один день был неотличим от другого, ей казалось, что жизнь внезапно обрела невероятную стремительность. Каждое утро начиналось как захватывающее приключение, сулившее встречи с новыми мужчинами, которые станут искать ее расположения, превозносить ее красоту и твердить о чести сражаться и, быть может, отдать жизнь ради нее. Она могла и впрямь хранить верность любви к Эшли до последнего вздоха, но это нисколько не мешало ей столь искусно очаровывать других поклонников, что те тоже просили ее руки.

Постоянное присутствие войны на заднем плане сообщало общественным отношениям ту приятную легкость, на которую старшее поколение смотрело с нескрываемым содроганием. Матери с изумлением обнаруживали, что к их дочерям заходят совершенно незнакомые мужчины – без всяких рекомендательных писем или сведений о предках. И, к своему ужасу, родительницы заставали дочерей держащимися за руки с этими молодыми людьми. Миссис Мерривезер, которая сама не позволяла жениху поцеловать себя до самого венчания, едва поверила глазам, когда увидела Мейбелл, целующую маленького зуава Рене Пикара; и ее негодование стало еще сильнее, когда Мейбелл наотрез отказалась выказывать хоть тень стыда. Даже то, что Рене немедленно попросил руки девушки, не примирило миссис Мерривезер с происшедшим. Ей казалось, что Юг катится к полному нравственному упадку, и она не упускала случая заявить об этом во всеуслышание. Другие матери горячо соглашались с ней, виня во всём войну.

Но мужчины, осознававшие, что через неделю или месяц могут погибнуть, не желали ждать целый год, чтобы получить право называть девушку по имени – разумеется, с обязательным «мисс» впереди. Они более не хотели проходить через долгие церемонии ухаживания, которых требовали светские правила довоенной поры. Нередко они делали предложение спустя три или четыре месяца знакомства. А девушки, прекрасно знавшие, что леди обязана отвечать джентльмену отказом первые три раза, теперь поспешно соглашались с первого же слова.

Эта свобода делала войну для Скарлетт почти забавной. Если бы не тягостная обязанность ухаживать за ранеными и не скука бесконечного изготовления бинтов, ей было бы решительно всё равно, если бы сражения длились вечно. Теперь она даже госпитальную службу переносила с удивительным спокойствием, поскольку это было превосходное поле для охоты. Беспомощные раненые без малейшего сопротивления сдавались ее чарам. Стоило перевязать им руку, умыть лицо, поправить подушку или немного обмахнуть веером – и они влюблялись без памяти. После безрадостного минувшего года это казалось почти раем.

Скарлетт словно бы возвратилась в те времена, что были до брака с Чарльзом, и всё выглядело так, словно она никогда и не выходила за него замуж, никогда не переживала потрясения от его кончины, и не произвела на свет Уэйда. Война, замужество и материнство прошли через ее жизнь, не задев ни одной глубокой струны, и она осталась прежней. У нее был ребенок, но в краснокирпичном доме о нем так заботливо пеклись другие, что она почти могла забыть о его существовании. И в мыслях, и в чувствах она снова была Скарлетт О’Хара – признанной красавицей округа. Интересы ее оставались теми же, что и прежде, только возможности для их реализации безмерно расширились. Не обращая внимания на неодобрение подруг тети Питти, она вела себя так же, как до брака: посещала вечеринки, танцевала, каталась верхом в сопровождении офицеров и кокетничала – за одним лишь исключением: она не снимала траура. Скарлетт понимала, что это стало бы последней каплей, способной сокрушить и Питтипэт, и Мелани. Она была столь же пленительной вдовой, как прежде – очаровательной девушкой: приветливой, пока всё шло по ее воле, уступчивой, пока это не причиняло ей неудобств, и столь же тщеславной по части своей внешности и успехов в обществе.