Унесённые ветром, стр. 61

Если мы одержим верх в этой войне и создадим Хлопковое Королевство, о котором грезим, мы всё равно проиграем, так как станем иным народом, и наш тихий прежний путь исчезнет навсегда. Весь мир будет ломиться в наши двери, требуя хлопка, и мы сможем диктовать свои условия. Тогда, боюсь, мы станем похожи на тех самых янки, над чьей страстью к наживе и деловитостью мы сейчас так презрительно смеемся. А если проиграем, Мелани… если проиграем!

Я не боюсь опасности, плена или ран, не боюсь и самой смерти, если ей суждено прийти, но меня страшит иное: когда эта война закончится, мы уже никогда не обретем былого покоя. А я принадлежу именно тому, старому миру. Я не нахожу себе места в этом безумном настоящем, где царит убийство, и опасаюсь, что не смогу прижиться в будущем, как бы ни старался. И ты тоже не сможешь, дорогая, потому что мы с тобой – одной крови. Я не знаю, что готовит нам завтрашний день, но не верю, что он будет столь же прекрасен и целен, как наше прошлое. Я смотрю на спящих рядом юношей и думаю: неужели близнецы или Алекс размышляют о том же? Осознают ли они, что сражаются за Дело, которое было обречено в ту секунду, когда прогремел первый выстрел? Наше Дело – это сам наш образ жизни, а он уже канул в небытие. Но, полагаю, они об этом не задумываются, и в этом их счастье.

Когда я просил твоей руки, я не предвидел для нас такой судьбы. Я представлял нашу жизнь в “Двенадцати Дубах” безмятежной и неизменной. Мы с тобой похожи, Мелани: мы ценим тишину и покой, и мне виделась впереди долгая череда ясных лет – для книг, музыки и грез. Но не это! Только не это! Мне и в голову не могло прийти, что нас ждет такой крах, такая кровавая бойня и ненависть. Мелани, ничто не стоит подобной цены – ни права штатов, ни рабы, ни хлопок. Ничто не оправдывает того, что происходит с нами сейчас и что еще может случиться; если северяне одержат победу, будущее обернется невообразимым кошмаром. А они, дорогая моя, еще могут нас победить.

Мне не следовало писать об этом. Не следовало даже допускать таких мыслей. Но ты спросила, что у меня на душе, и страх поражения живет там. Помнишь ли ты тот день в поместье, когда объявили о нашей помолвке, и человека по имени Батлер, чарлстонца по выговору, который едва не спровоцировал драку своими речами о невежестве южан? Помнишь ли ты, как близнецы жаждали застрелить его за слова о том, что у нас нет ни заводов, ни мельниц, ни кораблей? Помнишь ли ты, как он предсказал, что северный флот закроет нам выходы из портов и мы не сможем вывезти ни фунта хлопка? Он оказался прав. Мы воюем против новых винтовок янки с мушкетами времен Революции, а вскоре блокада станет настолько плотной, что даже медикаменты не смогут прорваться к нам. Нам следовало прислушаться к циникам вроде Батлера, которые опирались на факты, а не к политикам, которые взывали к чувствам. Он, по сути, утверждал, что у Юга нет ничего, кроме хлопка и гонора. Наш хлопок теперь обесценился, а то, что он назвал гонором, – единственное, что у нас осталось. Но я называю это беспримерным мужеством. Если…»

На этом месте Скарлетт аккуратно сложила письмо, так и не дочитав его до конца, и вернула в конверт. Ей стало скучно. Общий тон послания неприятно подействовал на нее этой нелепой болтовней о возможном поражении. К тому же она читала письма Мелани вовсе не ради того, чтобы вникать в очередные путаные и малопонятные рассуждения Эшли. Этого она наслушалась еще в те дни, когда он сидел на веранде в Таре.

Единственное, что ее по-настоящему интересовало, – писал ли он жене страстные признания. И пока что – нет. Она перечитала всё содержимое шкатулки, и ни в одном листе не нашла ничего такого, чего брат не мог бы написать сестре. Письма были ласковы, наполнены мягким юмором, размышлениями и общими воспоминаниями, но в них совершенно не угадывался влюбленный мужчина. Скарлетт получала слишком много пылких признаний, чтобы не суметь распознать истинную ноту страсти. Здесь этой ноты не было. И, как всегда после такого тайного чтения, ее охватило самодовольное удовлетворение: она была твердо убеждена, что Эшли всё еще любит только ее, Скарлетт.

И всякий раз она с презрением удивлялась, как Мелани может не замечать очевидного: Эшли любит ее лишь как друга. Мелани, по всей видимости, не находила в письмах мужа никакого изъяна; но ей ведь просто не с чем было сравнивать – ни один другой мужчина никогда не писал ей любовных писем.

«Какие же у него сумасбродные письма, – размышляла Скарлетт. – Если бы хоть один мой муж вздумал писать мне подобную чепуху, я бы уж точно не стала молчать! Да что там, даже Чарльз писал куда лучше».

Она перебрала связку, сверяясь с датами и припоминая содержание. В этих строках не было и следа тех блестящих описаний биваков и стремительных атак, коими Дарси Мид потчевал своих родителей или какими Даллас Маклюр делился со своими старыми девами-сестрами – мисс Верой и мисс Надеждой. Миды и Маклюры с гордостью зачитывали эти послания всем соседям, и Скарлетт не раз ловила себя на тайном чувстве стыда оттого, что у Мелани не было от Эшли ничего похожего, что можно было бы с достоинством прочесть вслух на посиделках швейного кружка.

Казалось, когда Эшли брался за перо, он всеми силами стремился вовсе не замечать войны, точно желал очертить вокруг них двоих магический круг вне времени, отсекающий всё, что произошло после залпов по Форт-Самтеру. Складывалось впечатление, будто он сам силился убедить себя в том, что никакой войны и вовсе не существует. Он писал о книгах, которые они некогда читали вдвоем, о песнях, что они пели, об общих знакомых и о тех местах, где ему довелось побывать во время странствий по Европе. Через каждое письмо сквозила щемящая тоска по дому, по «Двенадцати Дубам», и на страницах за страницами он воскрешал в памяти охоту, долгие верховые прогулки под осенними звездами, пикники, жареную рыбу, безмолвие лунных ночей и спокойное очарование старого поместья.

Она припомнила его слова из последнего послания: «Не это! Только не это!» – и они почудились ей криком измученной души перед лицом чего-то, чего он был не в силах вынести, но был вынужден терпеть. Это приводило ее в замешательство. Если он не страшится ни ран, ни смерти, то чего же тогда он боится? Не склонная к глубоким раздумьям, она всё же мучительно пыталась найти ответ.

«Война его тяготит, и он… он не выносит всего, что нарушает его покой… Меня, к примеру… Он любил меня, но опасался женитьбы, потому что… потому что боялся, что я разрушу весь его привычный строй мыслей и жизни. Нет, не совсем так. Не то чтобы он боялся. Ведь Эшли не трус. Он не может быть трусом, раз его имя упоминали в донесениях и раз полковник Слоун написал Мелли то письмо о его доблести в бою. Когда Эшли на что-то решается, трудно отыскать человека более храброго и упорного. Но… он живет в собственном вымышленном мире, а не в реальности, и терпеть не может выходить из этого мира наружу и… Ах, я и сама не понимаю, что это такое! Если бы я только осознала это много лет назад, я убеждена – он бы непременно на мне женился».

Она замерла на мгновение, прижимая письма к груди и с нежностью думая об Эшли. Ее чувства к нему нисколько не изменились с того самого дня, как она впервые его полюбила. То было всё то же преклонение, лишившее ее дара речи в день четырнадцатилетия, когда она стояла на веранде Тары и видела, как Эшли подъезжает к дому, улыбаясь, а его волосы отливают серебром в лучах утреннего солнца. Ее любовь по-прежнему оставалась девичьим обожанием мужчины, которого она была не в силах постичь; мужчины, обладавшего всеми теми качествами, коих ей самой недоставало, но которые она боготворила. Он всё еще оставался для нее Прекрасным Рыцарем, и ее мечты не шли далее одного: чтобы он признал свою любовь. Пределом этих мечтаний был поцелуй.

После чтения писем она вновь укреплялась в мысли, что Эшли любит именно ее, Скарлетт, – пусть даже он и связан узами брака с Мелани, – и одного этого сознания ей почти хватало для счастья. Она была еще так молода и так мало затронута жизненным опытом. Близость с Чарльзом со всей его неловкостью, робостью и смущением не затронула в ее душе ту глубокую жилу страстного чувства, что таилась в ней, и ее мечты об Эшли ограничивались одним лишь поцелуем. Но те немногие лунные ночи, проведенные наедине с Чарльзом, не пробудили в ней женщину. В его объятиях она не познала ни плотской страсти, ни подлинной нежности.