Унесённые ветром, стр. 63

Теперь она чувствовала себя счастливой там, где всего несколько недель назад изнывала от тоски; счастливой среди своих поклонников и их бесконечных заверений в ее совершенстве. Она была настолько довольна жизнью, насколько это было возможно, пока Эшли оставался супругом Мелани и находился в опасности. Но каким-то образом мысль о том, что Эшли принадлежит другой, стала переноситься легче, когда он был вдали. Сотни миль, разделявшие Атланту и Виргинию, порою заставляли Скарлетт чувствовать, что он в той же мере принадлежит ей, как и Мелани.

Так осень 1862 года пролетела стремительно – между госпиталем, балами, прогулками в экипажах и изготовлением бинтов, которые заполняли всё время, не посвященное коротким поездкам в Тару. Но эти поездки в родной уголок неизменно приносили разочарование. Там почти не оставалось возможности для тех долгих и тихих разговоров с матерью, о которых она мечтала в Атланте; не было времени сидеть подле Эллен, пока та занята шитьем, вдыхать тонкий аромат вербены из ее саше и ощущать на щеке нежное прикосновение ее руки.

Эллен теперь сильно похудела и пребывала в вечных хлопотах с раннего утра до глубокой ночи. Требования интендантства Конфедерации становились всё суровее, и именно на ее плечи ложилась забота о том, чтобы Тара производила как можно больше. Даже Джеральд, впервые за многие годы, был по-настоящему загружен делами: он так и не нашел надсмотрщика на место Джонаса Уилкерсона и теперь сам объезжал поля. Эллен была слишком занята и едва находила время для поцелуя на ночь, а Джеральд целыми днями пропадал на плантации. Потому Скарлетт быстро начинала скучать в Таре. Даже ее сестры были поглощены собственными заботами. Сьюлин теперь пришла к определенному соглашению с Фрэнком Кеннеди и распевала военные баллады с таким многозначительным видом, что Скарлетт едва могла это терпеть; а Карин была слишком занята грезами о Бренте Тарлтоне, чтобы быть приятной собеседницей.

И всё же, как бы ни радовалась Скарлетт, приезжая в Тару, она никогда не испытывала сожаления, когда приходили неизбежные письма от Питти и Мелани с мольбой о скорейшем возвращении. Эллен всякий раз тяжело вздыхала, огорчаясь при мысли, что старшая дочь и единственный внук снова ее покидают.

– Но я не должна быть эгоистичной и удерживать тебя здесь, когда ты так нужна в Атланте для заботы о раненых, – говорила она. – Только… только, моя дорогая, мне кажется, я так и не успеваю вдоволь поговорить с тобой и снова почувствовать, что ты – моя маленькая девочка, прежде чем ты уезжаешь от меня.

– Я всегда остаюсь вашей маленькой девочкой, – отвечала Скарлетт и прятала лицо на груди матери, чувствуя, как внутри поднимается чувство вины.

Она не признавалась матери, что в Атланту ее влекло вовсе не служение родине, а танцы и внимание кавалеров. В те дни она многое таила от Эллен. Но более всего она скрывала то, что Ретт Батлер стал частым гостем в доме тети Питти.

В те месяцы, что миновали после благотворительного базара, Ретт появлялся в доме всякий раз, когда волею случая оказывался в городе: он увозил Скарлетт на прогулки в экипаже, сопровождал её на танцевальные вечера и ярмарки, поджидал у входа в госпиталь, чтобы отвезти домой. Она уже почти перестала опасаться, что он когда-нибудь выдаст её тайну, но где-то в потаенных уголках памяти всё равно жило неприятное, свербящее чувство: ведь этот человек видел её в худшую минуту жизни и знал всю правду об Эшли. Именно это знание и заставляло её сдерживать порывы, когда он доводил её до исступления. А доводил он её до белого каления часто.

Ему перевалило за тридцать, он был старше любого из тех юношей, что когда-либо искали её расположения, и подле него она ощущала себя столь же беззащитной, как малое дитя, – совсем не так, как с молодыми людьми своего возраста, которыми она всегда умела вертеть как ей заблагорассудится. Он неизменно выглядел человеком, которого уже ничто не способно изумить, но многое способно позабавить; и всякий раз, когда ему удавалось довести её до немой ярости, ей казалось, что для него в целом мире нет более захватывающего зрелища. Она часто вспыхивала открытым гневом под его искусными поддразниваниями, так как унаследовала от Джеральда пылкий ирландский нрав вместе с той обманчивой мягкостью черт, которую подарила ей Эллен. До сих пор она никогда не утруждала себя самообладанием, разве что в присутствии матери. Теперь же ей было мучительно глотать слова лишь потому, что иначе он ответит этим своим насмешливым, издевательским смехом. Если бы только он хоть раз сам потерял равновесие! Тогда она не чувствовала бы себя в столь невыгодном положении.

После подобных стычек, из которых она почти никогда не выходила победительницей, Скарлетт клялась себе, что он невыносим, невоспитан, вовсе не джентльмен и что она более не желает иметь с ним ничего общего. Но рано или поздно он вновь объявлялся в Атланте, звонил в колокольчик, делая вид, будто приехал навестить тётю Питти, и с преувеличенной галантностью преподносил Скарлетт коробку конфет, доставленных из Нассау. Или заранее занимал место подле неё на музыкальном вечере, или требовал её на танец; и его безупречная, абсолютная наглость так её забавляла, что она смеялась и забывала прежние обиды – до следующего столкновения.

При всём том, что в нём её раздражало, она всё чаще ловила себя на ожидании его визитов. В нём было нечто волнующее, чему она не находила объяснения, нечто совершенно непохожее на любого мужчину, которого она знала прежде. В гибкой мощи его крупного тела таилось нечто столь явственное, что уже одно его появление в комнате ощущалось почти как физический удар; а в дерзости и ленивой насмешке его тёмных глаз было нечто, что бросало вызов всей её натуре.

«Можно подумать, что я почти влюблена в него! – недоумевала она. – Но ведь это совсем не так, и я решительно ничего не понимаю».

И всё же это тревожное, пьянящее чувство не исчезало. Когда он приходил, сама его бьющая через край мужественность делала благообразный, чинный дом тёти Питти, с его женственной атмосферой маленьким, бледным и словно подёрнутым дымкой затхлости. И не одна Скарлетт ощущала это странное и нежеланное воздействие. Весь дом реагировал на его присутствие, а более всех – тётя Питтипэт.

Пусть Питти и сознавала в глубине души, что Эллен никогда бы не одобрила визитов подобного человека к дочери, и знала также, что чарлстонский приговор – изгнание из порядочного общества – нельзя принимать легкомысленно, всё же она так же мало могла устоять перед его изысканными комплиментами и поцелуями рук, как муха перед горшком с мёдом. К тому же он обычно привозил ей какую-нибудь безделицу из Нассау и уверял, что приобрёл её специально для неё и провёз через блокаду, ежедневно рискуя жизнью: заветные бумажки с булавками и иглами, пуговицы, катушки шёлковых нитей, шпильки для волос. Эти маленькие предметы роскоши теперь почти невозможно было достать – дамы довольствовались самодельными деревянными щепками, а вместо пуговиц обтягивали тканью жёлуди, – и Питти не хватало нравственной твёрдости, чтобы ответить отказом. Кроме того, она по-детски обожала неожиданные дары и не могла устоять перед соблазном развернуть пакетик. А раз уж подарок был развёрнут, ей казалось, что возвращать его уже немыслимо. Приняв же подношение, она уже никак не могла собраться с духом и объявить ему, что его репутация делает неприличным его появление в доме, где обитают три одинокие женщины без мужской защиты. В сущности, тётя Питти всегда чувствовала, что ей остро необходим защитник, когда в гостиной находился Ретт Батлер.

– Не знаю, что в нём такого, – беспомощно вздыхала она. – Но… ну, мне кажется, он мог бы быть очень милым и даже привлекательным человеком, если бы я только не чувствовала, что… что в глубине души он всё-таки не питает почтение к женщинам.

После возвращения обручального кольца Мелани, напротив, считала Ретта джентльменом редкой утончённости и деликатности и была даже шокирована подобным замечанием. С нею он неизменно был вежлив, хотя она и немного робела в его присутствии – в основном потому, что всегда была застенчива с мужчинами, которых не знала с детских лет. Тайно она даже жалела его, и это, будь он о том осведомлён, немало бы его позабавило. Она была уверена, что некая романтическая печаль когда-то искалечила его жизнь и сделала его жёстким и едким, и что всё, в чём он нуждается, – это любовь добродетельной женщины. За всю свою, проведенную под защитой жизнь, она ни разу не столкнулась с истинным злом и едва ли могла поверить, что оно вообще существует в мире. А когда шёпотом передавались сплетни о Ретте и некой несчастной девушке из Чарлстона, Мелани была искренне потрясена и не верила ни единому слову. И это вовсе не отворачивало её от него – напротив, делало ещё мягче и добрее в обращении, потому что ей казалось, будто с ним поступили страшно несправедливо.