Унесённые ветром, стр. 40

Юлали, скрытая за высокой стеной сада в большом доме на Бэттери в Чарлстоне, была ничуть не веселее. Привыкшая к широким просторам катящихся красных холмов, Скарлетт чувствовала себя там словно в темнице. Общественной жизни здесь было больше, чем у тети Полины, но люди ей не нравились – со своими манерами, традициями и вечным подчеркиванием семейных связей. Она прекрасно понимала, что все эти люди считают ее ребенком мезальянса и недоумевают, как вообще какая-нибудь Робийяр могла выйти за новоприбывшего ирландца. Скарлетт была уверена, что за ее спиной тетя Юлали извиняется за нее. Это приводило ее в ярость: ей самой до «семьи» не было дела, как и ее отцу. Она гордилась Джеральдом и тем, чего он добился без чьей бы то ни было помощи, кроме собственной хитрой ирландской головы.

И еще чарлстонцы слишком уж много воображали о себе из-за Форт-Самтера! Господи, неужели они не понимали, что если бы именно они не оказались настолько глупы, чтобы сделать первый выстрел и начать войну, то кто-нибудь другой сделал бы это вместо них? Привыкшая к звучным, быстрым голосам горной Джорджии, Скарлетт находила растянутые, плоские голоса побережья ужасно аффектированными. Ей казалось, что если она еще хоть раз услышит, как говорят «паамс» вместо «palms», «хуус» вместо «house», «воонт» вместо «won’t» и «Маа и Паа» вместо обычных «Ma и Пa», то просто закричит. Это раздражало ее настолько, что однажды, во время официального визита, она в отчаянии передразнила джеральдов ирландский выговор – к ужасу тетки. И тогда она вернулась в Тару. Лучше уж пусть ее мучат воспоминания об Эшли, чем чарлстонские акценты.

Эллен, день и ночь хлопотавшая над тем, чтобы удвоить производительность Тары ради нужд Конфедерации, пришла в истинный ужас, когда её старшая дочь вернулась из Чарлстона – исхудавшая, бледная и преисполненная язвительности. Она и сама по собственному опыту знала, сколь горько бывает разбитое сердце, и долгими ночами, лежа подле храпящего Джеральда, силилась придумать способ, который помог бы облегчить страдания Скарлетт. Тетка Чарльза, мисс Питтипэт Гамильтон, уже неоднократно присылала письма, заклиная позволить Скарлетт надолго приехать в Атланту, и лишь теперь Эллен впервые отнеслась к этой мысли со всей серьезностью.

«Мы с Мелли остались совершенно одни в огромном доме, лишившись всякой мужской защиты, – писала мисс Питтипэт, – теперь, когда наш дорогой Чарли покинул нас. Разумеется, у меня есть брат Генри, однако он не живет с нами постоянно. Впрочем, Скарлетт, вероятно, уже упоминала тебе о Генри. Правила приличия не позволяют мне распространяться о нем более подробно. Мелли и я чувствовали бы себя в гораздо большей безопасности, если бы Скарлетт была подле нас. Три одинокие женщины – это всё же надежнее, чем две. К тому же, быть может, милая Скарлетт обрела бы некое утешение в своей печали, подобно Мелли, которая находит успокоение в заботе о наших доблестных мальчиках в местных госпиталях… И, конечно же, мы обе мечтаем поскорее увидеть дорогого крошку…»

И вот дорожный сундук Скарлетт был вновь уложен – на сей раз в него легли лишь вдовьи траурные платья, – и она отбыла в Атланту в сопровождении Уэйда Хэмптона и его няньки Присси. С собой она увозила бесконечные наставления Эллен и Мамушки касательно правил поведения и сто долларов в банкнотах Конфедерации, полученных от Джеральда. Поездка в Атланту не сулила ей особой радости. Тетю Питти она почитала за одну из самых вздорных и глупых старух на свете, а мысль о жизни под одним кровом с супругой Эшли была ей глубоко противна. Однако Тара и весь округ, пропитанные болезненными воспоминаниями, стали для нее непосильной ношей, и любая перемена теперь казалась желанной.

Часть II

Глава восьмая

Когда в то майское утро 1862 года поезд вез Скарлетт на север, она размышляла о том, что Атланта едва ли окажется столь же унылой, как Чарлстон или Саванна. Несмотря на затаенную неприязнь к мисс Питтипэт и Мелани, она с нескрываемым любопытством гадала, как изменился город с момента ее последнего визита – той самой зимой, незадолго до начала грозных событий.

Атланта всегда занимала в ее сердце особое место, возможно, потому, что еще в детстве Джеральд внушил ей мысль, будто она и этот город – ровесники. Став старше, Скарлетт поняла, что отец, по своему обыкновению, слегка приукрасил действительность ради красного словца; однако Атланта и впрямь была лишь на девять лет старше ее. В сравнении с любым другим городом, о котором ей доводилось слышать, она казалась поразительно, вызывающе молодой. Саванна и Чарльстон были старые, почтенные города – один приближался к концу своего второго столетия, другой уже шагнул в третье. В глазах юной Скарлетт оба они напоминали почтенных бабушек, мирно обмахивающихся веерами на солнцепеке. Атланта же принадлежала к ее собственному поколению – дерзкая, шумная, грубоватая во всех проявлениях юности, такая же упрямая и порывистая, как и сама Скарлетт.

Легенда Джеральда строилась на том, что ее и Атланту окрестили в один и тот же год. За девять лет до появления Скарлетт на свет поселение последовательно звали Терминусом, затем – Мартазвиллом, и лишь в год ее рождения оно обрело имя Атланты.

Когда Джеральд впервые перебрался в северную Джорджию, никакой Атланты не существовало и в помине – на том месте простиралась нетронутая дикая глушь. Но уже в 1836 году власти штата одобрили постройку железной дороги, ведущей на северо-запад через земли, некогда принадлежавшие племени чероки. Конечный пункт пути был определен – Теннесси и далее Запад, – но начальная точка в Джорджии оставалась неясной до тех пор, пока год спустя инженер не вбил кол в красную глину, отметив южный предел линии. Так началась история Атланты, рожденной под именем Терминус.

В ту пору в северной части штата железных дорог почти не знали. Но за годы, прошедшие до женитьбы Джеральда на Эллен, крошечное поселение в двадцать пяти милях от Тары постепенно превратилось в деревню, а рельсы медленно, но верно продвигались на север. Затем наступила эра бурного строительства. Из Огасты проложили вторую ветку, связавшую восток с новой линией на Теннесси. Из древней Саванны третья дорога протянулась к Мейкону, а затем – на север, через округ самого Джеральда, прямиком к Атланте, открывая портовым грузам путь на Запад. Наконец, из того же узла была построена четвертая линия – на юго-запад, к Монтгомери и Мобилу.

Рожденная волей железных дорог, Атланта росла вместе с ними. Став перекрестком всех путей – северных и южных, восточных и западных, – маленький поселок мгновенно преобразился. Всего за семнадцать лет, срок жизни самой Скарлетт, Атланта превратилась из вбитого в землю кола в процветающий город с десятитысячным населением, приковав к себе взоры всего штата. Старые, степенные города взирали на этот суетливый новодел с тем же чувством, что курица испытывает к случайно высиженному утенку. Они недоумевали: отчего это место столь непохоже на остальную Джорджию? Почему оно растет с такой пугающей быстротой? Ведь, рассуждали они, за душой у него нет ничего достойного – лишь переплетение рельсов да толпа не в меру напористых людей.

И впрямь, те, кто населял Атланту, были людьми деятельными и неуемными. Неспокойные натуры из старых районов штата и из-за его пределов стекались в город, раскинувшийся вокруг вокзала. Они прибывали, полные энтузиазма, и возводили лавки вдоль пяти дорог из красной глины, сходившихся у станции. Строили добротные дома на Уайтхолл-стрит, Вашингтон-стрит и вдоль высокого хребта, где бесчисленные поколения индейцев протоптали тропу Пичтри. Они гордились своим детищем, его ростом и собственной способностью созидать. И Атланте не было никакого дела до того, что о ней думали в Саванне или Мейконе.

Скарлетт всегда любила Атланту именно за те черты, за которые другие города это место осуждали. Подобно ей самой, этот город был сплавом старого и нового, где старое частенько пасовало в схватках с волевым и неукротимым новым. В этом родстве было нечто личное и волнующее – город был крещен одновременно с ней.