Унесённые ветром, стр. 23

– Если ты пикнешь хоть слово, пока я не оденусь, я и крошки в рот не возьму, – невозмутимо отрезала Скарлетт. – А когда я уже буду в платье, мама не станет заставлять меня переодеваться – времени не останется.

Мамушка тяжело вздохнула, признавая поражение. Из двух зол она выбрала меньшее: пусть уж Скарлетт едет утром в неподобающем наряде, лишь бы не набрасывалась на еду в гостях, точно полевой работник.

– Ухватитесь за что-нибудь и затаите дыхание, – приказала она.

Скарлетт послушно ухватилась за столбик кровати и напряглась. Мамушка дергала и затягивала шнуровку со всей своей недюжинной силой, и по мере того как талия, закованная в китовый ус, становилась всё тоньше, в глазах старухи загоралось гордое и нежное одобрение.

– Ни у кого в округе нет такой талии, как у моей деточки, – с удовлетворением пробормотала она. – Стоит мне затянуть мисс Сьюлин хотя бы на двадцать дюймов, как она тут же в обморок валится.

– Пф! – выдохнула Скарлетт, едва подбирая слова. – Я в жизни ни разу чувств не лишалась.

– А вовсе не помешало бы, если б время от времени падали, – наставительно заметила Мамушка. – Уж больно вы порой наглы, мисс Скарлетт. Я давно собиралась вам сказать: совсем нехорошо, что вы не визжите и не лишаетесь чувств при виде змей, мышей и всякого такого. Я не про дом говорю, а когда вы на людях. Я же вам сотню раз повторяла…

– Ох, скорее! Перестань болтать. Увидишь, я всё равно найду себе мужа, даже если не визжу и в обмороки не падаю. Боже, до чего же тесно! Надевай платье.

Мамушка осторожно опустила двенадцать ярдов зеленого муслина поверх каскада нижних юбок и застегнула на спине плотно облегающий, глубоко вырезанный лиф.

– Шаль с плеч не снимайте, пока будете на солнце, и шляпку берегите, если припекать начнет, – распоряжалась она. – А не то вернетесь домой бурой, как старая миссис Слэттери. А теперь ешьте, деточка, только не спешите. А то весь мой труд насмарку пойдет.

Скарлетт послушно уселась перед подносом, гадая, сумеет ли она проглотить хоть кусок и при этом не задохнуться. Мамушка взяла полотенце с умывальника, аккуратно повязала его Скарлетт на шею и расправила белую ткань по её коленям. Скарлетт начала с ветчины, которую любила, и заставила себя проглотить ломтик.

– Как бы я хотела поскорее выйти замуж, – с обидой произнесла она, с отвращением принимаясь за ямс. – Смерть как надоело вечно притворяться и не сметь ни шагу ступить по своей воле. Тошно изображать, будто я ем не больше птички, чинно вышагивать, когда хочется бежать, и жаловаться на усталость после вальса, хотя на самом деле я могла бы протанцевать двое суток кряду. Надоело твердить этим мужчинам: «Ах, как вы чудесно это сказали!» – только чтобы вскружить им голову, хотя у большинства из них и половины моего ума не наберется. Надоело прикидываться дурочкой, чтобы они могли мне что-то объяснять и чувствовать себя важными особами… Всё, больше ни кусочка в меня не влезет.

– Отведайте оладью, – неумолимо потребовала Мамушка.

– И отчего это девушка должна строить из себя идиотку, чтобы заполучить мужа?

– Видать, оттого, что джемпмены сами не знают, чего хотят. Они лишь думают, будто знают. А если дать им то, что они воображают пределом своих мечтаний, можно избежать кучи хлопот и не остаться в старых девах. Им грезится, будто по душе им тихие мышки с крошечным аппетитом и пустыми головами. Ни один джемпмен не захочет взять в жены леди, если заподозрит, что она смыслит больше его самого.

– Неужто они не дивятся после свадьбы, когда открывают, что у жен всё-таки есть ум?

– Так поздно уже. Дело-то сделано, они уже женаты. Да и к тому же со временем джемпмены начинают ждать, что у жены голова будет на плечах.

– Когда-нибудь я стану делать и говорить всё, что мне вздумается, и пусть людям это не нравится – мне будет всё равно.

– Не станете, – мрачно отрезала Мамушка. – По крайней мере, пока я жива. Ешьте оладьи. Макайте их в подливку, деточка.

– А вот янки, по-моему, вовсе не обязаны так кривляться. Когда мы прошлым летом гостили в Саратоге, я видела немало девушек, которые вели себя вполне разумно – и при мужчинах тоже.

Мамушка презрительно фыркнула.

– Янки! Истинно так, они режут правду-матку, что на уме, то и на языке. Только что-то я не приметила, чтобы в Саратоге за ними очередь из женихов стояла.

– Но ведь янки как-то женятся, – возразила Скарлетт. – Они же не на деревьях растут. Стало быть, и замуж выходят, и детей рожают. Вон их сколько развелось.

– На них женятся ради денег, – убежденно промолвила Мамушка.

Скарлетт обмакнула оладью в подливку и отправила её в рот. Пожалуй, в словах Мамушки была доля истины. Должно быть, в этом действительно есть смысл, раз Эллен твердит почти то же самое – разве что другими, более тонкими словами. В сущности, матери всех её подруг внушали своим дочерям необходимость казаться беспомощными, робкими созданиями с кротким взором. А ведь, если вдуматься, нужно немало хитрости, чтобы постоянно держать такую маску. Быть может, она и впрямь вела себя слишком вызывающе. Бывало, она вступала с Эшли в споры и открыто высказывала свое мнение. Быть может, именно это, а также её явная любовь к верховой езде и долгим прогулкам оттолкнули его и заставили обратить взор на хрупкую Мелани. Если бы только она вела себя иначе… Но ей казалось, что если бы Эшли поддался на столь грубые женские уловки, она не смогла бы уважать его так, как уважает теперь. Любой мужчина, настолько недалекий, чтобы попасться на жеманство, мнимые обмороки и притворные восторги, вообще не стоил её внимания. И всё же, похоже, именно это им всем и было нужно.

Если прежде она избрала с Эшли неверную тактику – что ж, прошлого не воротишь. Сегодня она пустит в ход иную, верную. Он был ей нужен, и на то, чтобы завоевать его, у неё оставалось всего несколько часов. Если потребуется лишиться чувств – или искусно это изобразить, – она упадет. Если нужно будет жеманничать, кокетничать или строить из себя дурочку – она с радостью исполнит роль прелестной пустышки и будет еще бестолковее, чем Кэтлин Калверт. А если понадобится нечто более дерзкое – она пойдет и на это. Сегодня – её решающий день!

Рядом не было никого, кто мог бы сказать Скарлетт, что её собственная натура – пугающе живая и сильная – куда привлекательнее любой личины, которую она могла бы примерить. Услышь она подобное, она была бы польщена, но ни за что бы не поверила. Да и вся цивилизация, породившая её, не поверила бы тоже, ибо никогда еще женская естественность не ценилась столь низко.

Пока коляска катилась по красной дороге к поместью Уилксов, Скарлетт упивалась, не без некоторых угрызений совести, тайным восторгом оттого, что ни матери, ни Мамушки не было рядом. На пикнике не окажется никого, кто мог бы одним движением брови или неодобрительно выпяченной губой расстроить её планы. Конечно, завтра Сьюлин непременно примется ябедничать, но если всё сложится так, как Скарлетт задумала, то переполох в семье из-за её помолвки с Эшли или тайного побега перевесит любое недовольство. Да, она была искренне рада, что Эллен пришлось остаться дома.

Джеральд, подогретый утренним бренди, всё-таки уволил Джонаса Уилкерсона, и Эллен осталась в Таре, чтобы окончательно свести с ним счета до его отъезда. Скарлетт простилась с матерью в её маленьком кабинете, где та сидела за высоким бюро с бесчисленными ячейками, забитыми бумагами. Джонас Уилкерсон стоял подле неё, сжимая в руках шляпу; на его желчном, натянутом лице едва скрывалась лютая ненависть – его бесцеремонно вышвырнули с лучшего места надсмотрщика во всем округе. И из-за чего? Из-за какой-то пустячной любовной интрижки! Он без конца твердил Джеральду, что отцом ребенка Эмми Слэттери с тем же успехом мог быть любой из доброго десятка мужчин, – и в этом Джеральд был с ним солидарен, – однако в глазах Эллен это ровным счетом ничего не меняло. Уилкерсон ненавидел всех южан. Ненавидел их ледяную учтивость и глубокое презрение к его положению, которое эта самая учтивость так плохо маскировала. Но пуще всех он ненавидел Эллен О’Хара, ибо она была самим воплощением того, что он так презирал в обитателях Юга.