Унесённые ветром, стр. 24

Мамушка, как главная надзирательница за порядком, тоже осталась помогать Эллен, а на козлах рядом с Тоби сидела Дилси, бережно прижимая к коленям длинный короб с бальными нарядами барышень. Джеральд следовал за коляской на своем могучем охотничьем коне; он был в превосходном расположении духа, довольный тем, что так ловко разделался с неприятным делом Уилкерсона. Всю дальнейшую ответственность он с легкостью переложил на плечи Эллен, и мысль о том, что из-за этого она лишилась праздника и встреч с друзьями, даже не посетила его голову. День стоял ослепительный, весенний, поля радовали глаз, птицы заливались на все лады, и он чувствовал себя слишком молодым и полным задора, чтобы сокрушаться о ком-то еще. Время от времени он затягивал «Пегги в тележке» и другие ирландские напевы, а порой переходил на скорбную жалобу по Роберту Эммету: «Она вдали от той страны, где спит её герой».

Джеральд был совершенно счастлив, предвкушая, как проведет день в жарких спорах о янки и войне; он не без гордости поглядывал на своих троих дочерей в ярких, широко расходящихся кринолинах под кокетливыми кружевными зонтиками. О вчерашнем разговоре со Скарлетт он и не помышлял – тот совершенно выветрился у него из памяти. Он лишь находил, что старшая дочь чудо как хороша, что считал своей несомненной заслугой, и что глаза у неё сегодня зеленые, точно холмы далекой Ирландии. Последняя мысль привела его в еще больший восторг: в ней угадывалось нечто поэтическое, и он вознаградил девочек громогласным, хоть и не слишком верным исполнением песни «Зелень на шляпе».

Скарлетт, глядя на него с тем ласковым снисхождением, с каким матери глядят на расшалившихся сыновей, знала наперед: к закату он будет изрядно пьян. Возвращаясь домой в сумерках, он, по своему обыкновению, попытается перемахнуть верхом через каждую изгородь между «Двенадцатью Дубами» и Тарой и, стоит надеяться, лишь по милости Провидения и благодаря здравому смыслу коня не сломает себе шею. Мостом он, как всегда, пренебрежет, погонит лошадь вплавь через реку и ворвется в дом с победным ревом, после чего Порк, дожидающийся его в прихожей с лампой в руках, уложит хозяина спать на диване в кабинете. Он непременно испортит новый серый сюртук из тонкого сукна, а наутро примется божиться и долго втолковывать Эллен, будто конь оступился на мосту в темноте, – ложь столь шитую белыми нитками, что она никого не проведет, но которую все примут как должное, позволяя Джеральду чувствовать себя невероятным хитрецом.

«Папа – просто душка, эгоистичный и безответственный душка», – подумала Скарлетт, и сердце её переполнилось нежной теплотой. В то утро она была так взволнована и счастлива, что готова была любить весь мир. Она была ослепительна – и сознавала это; не пройдет и дня, как Эшли будет принадлежать ей; солнце ласкало теплом, а перед глазами расстилалось всё великолепие весны. По обочинам дороги заросли ежевики нежной зеленью укрывали багровые овраги, размытые зимними ливнями, а на гранитных валунах, выступающих из красной земли, уже сплетались ветви черокских роз, среди которых прятались бледно-лиловые лесные фиалки. На лесистых холмах над рекой цветы кизила сияли такой белизной, словно в листве еще задержался нерастаявший снег. Дикие яблони раскрывали бутоны, переливаясь от нежнейшего белого до густого розового, а там, где солнце играло на сосновой хвое, дикая жимолость устилала землю пестрым ковром алого, оранжевого и пурпурного цветов. Ветер приносил тонкий, дурманящий аромат душистых кустарников, и мир благоухал так сладостно, что его, казалось, можно было пить глотками.

«Я буду помнить этот дивный день до самой смерти, – подумала Скарлетт. – Быть может, это день моей свадьбы!»

И сердце её сладостно замирало при мысли о том, как она с Эшли, быть может, уже сегодня днем – или ночью, под сенью луны, – во весь опор поскачет сквозь это буйство зелени и цветов к священнику в Джонсборо под венец. Конечно, после им придется венчаться еще раз, по всем правилам, у священника в Атланте, но это станет заботой Эллен и Джеральда. Она немного поежилась, представляя, как побледнеет Эллен от стыда, узнав, что её дочь сбежала с суженым другой девушки, но знала наперед: мать простит её, когда увидит, как она счастлива. А Джеральд поворчит и пошумит, но, невзирая на вчерашние речи, будет несказанно горд союзом своего дома с Уилксами.

«Но об этом я стану беспокоиться уже после венчания», – решила она, отбрасывая тревоги прочь.

Невозможно было чувствовать что-либо, кроме трепетного восторга, под этим ласковым солнцем, в самом сердце весны, когда трубы «Двенадцати Дубов» уже показались на холме за рекой.

«Я проживу здесь всю жизнь, увижу еще пятьдесят таких весен, а может, и больше, и стану рассказывать детям и внукам, какой прекрасной была эта весна – прекраснее любой, что им доведется увидеть».

От этой мысли она пришла в такое ликование, что подхватила последний куплет «Зелени на шляпе», заслужив громкое одобрение Джеральда.

– Не приложу ума, чему ты так радуешься с самого утра, – сердито бросила Сьюлин. Ей не давала покоя мысль, что в зеленом шелковом платье Скарлетт она выглядела бы куда выигрышнее законной владелицы. И отчего Скарлетт вечно такая жадная, когда речь заходит о нарядах и шляпках? И отчего мама всегда ей потакает, твердя, будто зеленый – совсем не её, Сьюлин, цвет? – Ты ведь не хуже меня знаешь, что сегодня объявят о помолвке Эшли. Папа сам утром обмолвился. И я прекрасно знаю, что ты уже который месяц по нему сохнешь.

– Вот и всё, что тебе известно, – парировала Скарлетт, показав сестре кончик языка и не желая омрачать свое доброе настроение. Как же изумится мисс Сью к завтрашнему утру!

– Сьюзи, ты же знаешь, что это неправда, – возразила Карин, совершенно потрясенная. – Скарлетт любит Брента.

Скарлетт обратила к младшей сестре смеющиеся зеленые глаза, дивясь, как можно быть столь наивной. Вся семья отлично знала, что тринадцатилетнее сердце Карин безнадежно отдано Бренту Тарлтону, который не замечал её вовсе, видя в ней лишь младшую сестренку Скарлетт. В отсутствие Эллен все О’Хара безжалостно дразнили её этим до слез.

– Душенька, мне и дела нет до Брента, – заявила Скарлетт, слишком счастливая, чтобы не быть великодушной. – И ему до меня – тоже. Он просто дожидается, когда ты подрастешь!

Круглое маленькое лицо Карин залилось румянцем: удовольствие в ней боролось с недоверием.

– Ах, Скарлетт, неужели, правда?

– Скарлетт, ты же прекрасно знаешь: мама говорила, что Карин еще слишком мала, чтобы забивать голову кавалерами, а ты сама лезешь к ней с такими мыслями! – вставила Сьюлин.

– Ну, так иди и нажалуйся, если охота, – отрезала Скарлетт. – Ты просто хочешь придержать Сисси, потому что знаешь: через год-другой она станет куда красивее тебя.

– Будете сегодня держать языки поучтивее, не то я вас хлыстом угощу! – пригрозил Джеральд. – Тише! Это не колеса ли слышны? Должно быть, Тарлтоны или Фонтейны.

Когда они приблизились к перекрестку, где в гуще леса дорога сбегала с холма от Мимозы и Фэрхилла, стук копыт и скрип колес сделались отчетливее, и из-за деревьев долетели звонкие женские голоса, весело спорившие между собой. Джеральд, ехавший впереди, натянул поводья и подал Тоби знак остановить повозку там, где дороги сходились.

– Это дамы Тарлтон, – объявил он дочерям, и его румяное лицо расплылось в улыбке, ибо, после Эллен, не было во всем округе женщины, которую он любил бы больше, чем рыжеволосую миссис Тарлтон. – И сама она на козлах. Ах, вот у кого истинное чутье на лошадь! Руки легкие, точно перышко, крепкие, как сыромятная кожа, и при всем том достаточно хорошенькие, чтобы их хотелось поцеловать. Жаль только, ни у одной из вас таких рук нет, – добавил он, бросая на дочерей ласково-укоризненные взгляды. – Карин боится бедных животных, у Сью руки на вожжах, точно чугунные утюги, а ты, кошечка…

– Зато меня, во всяком случае, никогда не сбрасывали! – возмущенно вскричала Скарлетт. – А миссис Тарлтон падает на каждой охоте.