Унесённые ветром, стр. 22

Розовое платье с длинным нежным поясом было ей очень к лицу, но Скарлетт надевала его прошлым летом, когда Мелани гостила в «Двенадцати дубах». Та, конечно же, запомнила наряд и, вполне вероятно, не упустит случая язвительно об этом упомянуть. Черное бомбазиновое платье с пышными рукавами и воротником «принцесса» великолепно оттеняло белизну кожи, но всё же придавало ей слишком уж степенный вид. Скарлетт с тревогой вглядывалась в зеркало, в свое юное лицо, точно опасаясь обнаружить там морщины. Нет, нельзя казаться взрослой и рассудительной рядом с хрупкой Мелани. Лиловый муслин в полоску был чудесен, с богатой отделкой из кружева по подолу, но этот цвет ей никогда не шел. Он бы превосходно подошел Карин с её тонким профилем и мечтательным выражением лица, но Скарлетт казалось, что в нем она сама выглядит школьницей. А на фоне уравновешенной Мелани производить впечатление ребенка было никак нельзя. Зеленая клетчатая тафта, украшенная каскадом воланов, обшитых бархатной лентой, была, пожалуй, самым выигрышным вариантом – Скарлетт любила это платье больше всех, ведь в нем её глаза становились темно-изумрудными. Однако на лифе отчетливо виднелось жирное пятно. Разумеется, его можно было прикрыть брошью, но что, если у Мелани слишком острый глаз? Оставались лишь пестрые хлопковые платьица, казавшиеся Скарлетт чересчур простыми для такого торжества, бальные туалеты и тот самый зеленый муслин в цветочек, в котором она была вчера. Но это было дневное платье. Для пикника оно подходило слабо: у него были лишь крошечные рукава-фонарики, а вырез был почти таким же глубоким, как у вечернего наряда. И всё же иного выхода не было – придется надеть его. В конце концов, она не видела причин стыдиться своих плеч, рук и груди, даже если по этикету и не полагалось обнажать их так рано.

Разглядывая себя в профиль перед зеркалом, Скарлетт пришла к выводу, что её фигура безупречна. Шея была, быть может, несколько коротковата, но отличалась приятной округлостью, а руки казались полными и соблазнительными. Грудь, высоко поднятая корсетом, выглядела просто прелестно. Ей никогда не приходилось, подобно многим сверстницам, подкладывать в лиф шелковые рюши, чтобы придать формам желаемую полноту. Она радовалась, что унаследовала от Эллен изящные белые кисти и крошечные ступни, и лишь сожалела, что не пошла в мать ростом; впрочем, и свой рост она находила вполне удачным. Какая досада, что не принято показывать ноги, – подумала она, приподнимая юбки и с тайным удовольствием разглядывая стройные, аккуратные лодыжки под панталонами. Ноги у неё были и впрямь хороши, это признавали даже подруги по академии. А уж что до талии… ни в Фейетвилле, ни в Джонсборо, ни во всем округе не нашлось бы девушки, чья талия была бы тоньше её собственной.

Мысль о талии вернула её к насущным делам. Зеленый муслин был сшит на семнадцатидюймовый обхват, а Мамушка затянула её в восемнадцатидюймовый бомбазин. Стало быть, нужно затянуться еще сильнее. Скарлетт распахнула дверь и, услышав тяжелые шаги Мамушки внизу, нетерпеливо прикрикнула на неё. Она знала, что может позволить себе повысить голос, пока Эллен занята в коптильне, выдавая провизию.

– Кое-кто, видать, воображает, будто у меня крылья выросли, – проворчала Мамушка, тяжко поднимаясь по ступеням.

Она вошла в комнату, запыхавшись, с тем видом человека, который готов к сражению и даже предвкушает его с неким удовольствием. В её мощных руках был поднос, над которым клубился пар: два крупных ямса в масле, стопка гречневых оладий, плавающих в сиропе, и внушительный кусок ветчины в соусе. Едва завидев это подношение, Скарлетт из раздражения перешла в состояние ярой воинственности. Увлекшись примеркой, она позабыла о незыблемом правиле Мамушки: перед любым празднеством дочерей О’Хара следовало накормить дома до отвала, дабы в гостях они не притронулись ни к единому кусочку.

– И не надейся. Я не стану это есть. Можешь нести всё обратно на кухню.

Мамушка поставила поднос на стол и воинственно уперла руки в бока.

– Нет уж, будете! Я не позволю повториться тому, что вышло на прошлом пикнике, когда я сама слегла от тех потрохов и не смогла вовремя подать вам поднос. Вы съедите всё до последней крошки.

– И не подумаю! Подойди лучше и затяни меня потуже, мы и так уже опаздываем. Я слышала, как к крыльцу подали экипаж.

Голос Мамушки сменился на вкрадчивый и уговаривающий.

– Ну же, мисс Скарлетт, будьте паинькой, отведайте хоть малость. Мисс Карин и мисс Сьюлин уже всё свое съели.

– Еще бы, – презрительно фыркнула Скарлетт. – У них духу не больше, чем у крольчат. А я не стану! С меня довольно этих подносов. Я отлично помню, как однажды послушалась тебя, а у Калвертов подали мороженое из настоящего льда, который везли из самой Саванны, и я смогла проглотить лишь ложечку. Сегодня я намерена веселиться и есть столько, сколько моей душе угодно.

От подобной дерзкой ереси брови Мамушки сошлись на переносице. В её сознании границы между тем, что дозволено барышне, и тем, что запретно, были прочерчены столь же резко, как грань между черным и белым; никакой середины она не признавала. Сьюлин и Карин были в её руках точно мягкая глина, они почтительно внимали её поучениям. Но Скарлетт то и дело приходилось вдалбливать, что большинство её природных порывов решительно не подобают леди. Победы над Скарлетт давались Мамушке с трудом и достигались лишь той хитростью, что недоступна белому уму.

– Если вам безразлично, что станут болтать про нашу семью, то мне – нет, – прогудела она. – Я не буду сидеть сложа руки и слушать, как на празднике станут шушукаться, будто вас не учили обхождению. Я вам сотню раз толковала: истинную леди сразу видно по тому, как мало она ест. И я не допущу, чтобы вы у мистера Уилкса набрасывались на еду, точно полевая девка или голодная свинья.

– Но ведь мама же – леди, а она ест в гостях, – возразила Скарлетт.

– Вот выйдете замуж, тогда и будете есть, – отрезала Мамушка. – Когда мисс Эллен была в вашем возрасте, она в гостях и крошки в рот не брала. И тетушка Полина, и тетушка Юлали – тоже. И все они, заметьте, вышли замуж. А барышни, что много едят, чаще всего так и кукуют в старых девах.

– Не верю. На том пикнике, когда ты захворала и я не стала есть заранее, Эшли Уилкс признался мне, что ему нравится видеть у девушки здоровый аппетит.

Мамушка многозначительно и зловеще качнула головой.

– Что джемпмены говорят и что они при том думают – это, милочка, две большие разницы. И что-то я не приметила, чтобы мистер Эшли просил вашей руки.

Скарлетт нахмурилась, уже готовая вспыхнуть, но вовремя сдержалась. Здесь Мамушка прижала её к стене, и крыть было нечем. Заметив её упрямое выражение лица, Мамушка подхватила поднос и с той мягкой хитростью, что была присуща её расе, сменила тактику. Направляясь к двери, она тяжело вздохнула.

– Ну что ж, воля ваша. Я как раз говорила кухарке, пока она этот поднос собирала: «Сразу видать настоящую леди по тому, от чего она отказывается». И еще я сказала: «Я в жизни не видела белой леди, которая ела бы меньше, чем мисс Мелли Гамильтон, когда она в прошлый раз гостила у мистера Эшли… то есть, я хотела сказать, у мисс Индии».

Скарлетт метнула в неё острый, подозрительный взгляд, но на широком лице Мамушки не отразилось ничего, кроме невинного сожаления о том, что её подопечная так далека от идеала, коим являлась Мелани Гамильтон.

– Поставь поднос и затяни меня потуже, – раздраженно бросила Скарлетт. – А после я постараюсь съесть хоть немного. Если я поем сейчас, мы не сможем зашнуровать корсет как следует.

Скрывая торжество, Мамушка опустила поднос на стол.

– И что же моя деточка решит надеть?

– Вот это, – ответила Скарлетт, указывая на пышное облако зеленого муслина в цветочек.

Мамушка мгновенно запротестовала:

– Нет, ни за что! Для утреннего выезда оно совсем не годится. Негоже барышне до трех часов пополудни плечи да грудь показывать, а у этого платья ни воротника, ни рукавов толком нет. К тому же вы непременно обгорите на солнце, и весь мой труд пойдет прахом: я же всю зиму вас пахтой мазала, чтобы извести эти веснушки, что вы в Саванне на пляже нагуляли. Я непременно всё матушке вашей доложу.