Унесённые ветром, стр. 21

Когда прозвучало последнее «Аминь», все поднялись, чувствуя некоторую тяжесть в коленях после долгого стояния; Мамушку горничным пришлось поднимать за руки общими усилиями. Порк взял с каминной полки длинную лучину, зажег её от лампы и вышел в холл. Напротив винтовой лестницы высился ореховый буфет, слишком громоздкий для столовой; на его широкой столешнице стояло несколько ламп и длинный ряд свечей в подсвечниках. Порк затеплил одну лампу и три свечи и с торжественной важностью главного распорядителя, освещающего путь королю и королеве в опочивальню, повел процессию наверх, высоко неся светильник над головой. Эллен, опираясь на руку Джеральда, последовала за ним, а дочери, разобрав свои свечи, двинулись следом.

Скарлетт вошла к себе, поставила свечу на высокий комод и в полутьме гардеробной отыскала бальное платье, нуждавшееся в починке. Перекинув его через руку, она бесшумно пересекла холл. Дверь родительской спальни была неплотно притворена, и прежде чем Скарлетт успела постучать, до неё донесся голос Эллен – негромкий, но преисполненный суровости:

– Мистер О’Хара, вы обязаны уволить Джонаса Уилкерсона.

Джеральд тотчас взорвался:

– А где же я, позвольте узнать, сыщу другого надсмотрщика, который не станет оббирать меня до нитки?

– Его необходимо уволить. Немедля, завтра же утром. Большой Сэм – толковый малый, он справится с его обязанностями, пока вы не наймете другого человека.

– Ага! – воскликнул Джеральд. – Теперь-то мне всё ясно! Стало быть, наш почтенный Джонас и есть отец…

– Он должен быть уволен.

«Значит, это Уилкерсон отец ребенка Эмми Слэттери, – подумала Скарлетт. – Впрочем, чего еще ждать от этого янки и такой девки».

Выждав пристойную паузу, пока Джеральд немного поостынет, она постучала в дверь и передала матери платье.

К тому времени, когда Скарлетт разделась и задула свечу, план на завтрашний день уже созрел в её голове до мельчайших подробностей. План был простым и ясным, ибо Скарлетт унаследовала от отца ту решительность, с которой он шел к цели, не взирая на препятствия. Мысли её были заняты теперь лишь самыми короткими шагами, ведущими её к счастью.

Прежде всего она станет «гордой», как и наставлял Джеральд. С той самой минуты, как её нога коснется земли «Двенадцати Дубов», она будет само веселье, сама живость, само блистательное очарование. Никто и не заподозрит, что она хоть на миг пала духом из-за Эшли и Мелани. Она примется кокетничать с каждым мужчиной, который попадется ей на глаза. Это будет жестоко по отношению к Эшли, но тем сильнее он будет её желать.

Она не обделит вниманием ни единого мужчину брачного возраста: от рыжебородого старика Фрэнка Кеннеди, воздыхателя Сьюлин, до тихого, робкого и вечно краснеющего Чарльза Гамильтона, брата Мелани. Они станут роиться вокруг неё, точно пчелы у улья, и Эшли, конечно, не выдержит и тоже оставит Мелани, чтобы примкнуть к свите её обожателей. И тогда она непременно выгадает миг, чтобы остаться с ним с глазу на глаз, вдали от посторонних. Она уповала на то, что всё сложится именно так, иначе её затея оказалась бы куда сложнее. Но если Эшли не решится на первый шаг, ей придется взять дело в свои руки.

Когда они, наконец, останутся одни, перед его взором всё еще будет стоять толпа окружавших её мужчин; он вновь осознает, что каждый из них жаждет её внимания, и в его глазах вновь промелькнет та знакомая печаль и отчаяние. И тут она вновь одарит его счастьем, дав понять, что, сколь бы ни была она окружена поклонниками, его одного она ценит превыше всех прочих. И когда она признается ему в своих чувствах – кротко и нежно, – её взгляд скажет еще о тысяче вещей. Разумеется, она поведет себя как истинная леди. Ей и в мыслях не придет прямо заявить о своей любви – это было бы верхом неприличия. Но вопрос о том, как именно дать ему это почувствовать, нисколько её не заботил. Ей не впервой было выпутываться из подобных ситуаций, и она знала, что справится вновь.

Лежа в постели в неверном лунном свете, сочившемся сквозь окно, она в мельчайших деталях рисовала себе эту сцену. Она видела изумление и восторг, что озарят его лицо, когда он осознает, что она и впрямь его любит; она уже слышала те самые слова, которыми он предложит ей руку и сердце. Само собой, ей придется возразить, что она и помыслить не может о союзе с человеком, обрученным с другой, но он примется настаивать, и, в конце концов, она уступит его мольбам. После они решат в тот же вечер бежать в Джонсборо и…

Как знать, быть может, уже завтра к вечеру она станет миссис Эшли Уилкс! Она села на кровати, обхватив колени руками, и целую бесконечную, упоительную минуту в самом деле чувствовала себя миссис Уилкс – женой Эшли! Вдруг сердце её кольнул ледяной страх. А что, если всё пойдет наперекосяк? Что, если Эшли не станет умолять её о побеге? Она решительно отогнала эти сомнения.

– Я не стану думать об этом сейчас, – твердо произнесла она. – Стоит мне только начать, и я совсем расстроюсь. Нет ни единой причины, почему бы всё не сложилось так, как я желаю, – лишь бы он любил меня. А я знаю, знаю, что он любит!

Она гордо вскинула подбородок, и её светлые глаза, осененные черными ресницами, сверкнули в лунном сиянии. Эллен не открыла ей простой истины, что желать и получать – вовсе не одно и то же; жизнь еще не успела преподать ей урок, что победа не всегда сопутствует тем, кто идет напролом. Она лежала в серебристом полумраке, ощущая прилив небывалой отваги, и строила те самые планы, которые только и может строить шестнадцатилетняя девчонка, когда мир вокруг так прекрасен, что поражение кажется немыслимым, а нарядное платье и нежный цвет лица – оружием, способным сокрушить саму судьбу.

Глава пятая

Пробило десять часов утра. Для апреля день выдался на редкость погожим, и золотое сияние широким потоком вливалось в комнату Скарлетт сквозь голубые занавески. Кремовые стены светились, красное дерево мебели отливало глубоким винным блеском, а пол сверкал так, словно был сделан из стекла, – всюду, за исключением тех мест, где лежали пестрые домотканые коврики.

В воздухе уже вовсю веяло летом, тем первым дыханием зноя, когда весеннее цветение начинает неохотно отступать перед палящим солнцем. В комнату проникало мягкое, ласковое тепло, напоенное густыми ароматами: в нем смешивались запахи множества цветов, свежей листвы и влажной, недавно вскопанной красной земли. Из окна Скарлетт видела яркие шеренги нарциссов, окаймлявших усыпанную гравием аллею, и золотистые кусты жасмина, чьи цветущие ветви покорно расстилались по земле, напоминая пышные кринолины. Пересмешники и сойки, не прекращавшие вечную вражду из-за магнолии под её окном, отчаянно бранились: сойки – резко и злобно, пересмешники – певуче и жалобно.

В такое лучезарное утро Скарлетт обычно не могла устоять перед искушением: она любила облокотиться на широкий подоконник и жадно впитывать звуки и запахи Тары. Однако сегодня она не замечала ни солнца, ни лазурного небосвода – разве что мельком подумала: «Слава Богу, обошлось без дождя». На кровати, в большой картонной коробке, уже лежало яблочно-зеленое бальное платье из муарового шелка, украшенное гирляндами кремовых кружев. Оно было полностью готово к отправке в «Двенадцать дубов», где Скарлетт предстояло облачиться в него перед началом танцев, но теперь она лишь равнодушно скользнула по нему взглядом. Если её замысел увенчается успехом, вечером этот наряд ей вовсе не понадобится. Задолго до первого вальса она и Эшли будут уже на пути в Джонсборо, чтобы обвенчаться. Вопрос был в другом: что надеть сейчас, на пикник?

Какое платье выгоднее всего подчеркнет её прелести и сделает её совершенно неотразимой в глазах Эшли? С восьми часов утра она мерила и отвергала один наряд за другим; теперь же она стояла посреди комнаты, раздосадованная и растерянная, в одних кружевных панталонах, полотняном лифе и трех пышных нижних юбках. Отвергнутые платья живописными грудами цвета и лент лежали повсюду: на полу, на кровати, на стульях.