Механизатор 82. Том 3 (СИ), стр. 71
— Стоит.
— Значит, надо отчитаться о выполнении.
Он это выговорил без всякой иронии, и я в первую секунду разозлился, а потом сообразил, что он абсолютно прав.
Ерёмину отчитались.
Ерёмин вписал в графу «выполнено», и в декабре восемьдесят пятого года на сессии сельского Совета это пошло первым пунктом в отчёте депутата Лыткиной М. И., и никто в зале в это не вникал.
А Мокеиха качает одной рукой.
Глава 32
Комбайн Пашке дали в мае.
Дали не то чтобы официально — комбайны у нас закрепляют приказом в июле, перед постановкой, — а решили в мае, на правлении, и решение это готовил я, и защищал его тоже я.
Защищать пришлось.
Возражений было два, и оба разумные.
Первое — возраст: девятнадцать лет, комбайнёром обычно ставят с двадцати одного, после двух-трёх сезонов штурвальным. У Пашки был один сезон, и тот неполный.
Второе — рука.
Второе никто не произнёс вслух.
Тимофеев говорил про возраст, Гаврилыч про то, что машина стоит семнадцать тысяч, а про руку не заикнулся ни один человек за сорок минут обсуждения.
Все про неё думали.
Разрешил вопрос Дудник.
Он на том правлении не присутствовал — он вообще на правлениях не бывал, потому что не любил, — и я к нему пошёл накануне.
Пошёл я к нему в мастерскую и спросил прямо.
— Коль. Пашку на машину поставить можно?
Дудник вытер руки.
— Можно.
— Ты уверен?
— Петь. — Он положил ветошь. — Ты меня спрашиваешь, или ты меня спрашиваешь, чтоб я тебе разрешил?
Я подумал.
— Второе.
— Ну так и не спрашивай. Ставь.
И потом добавил, уже отвернувшись:
— Он у меня год отходил. Он машину знает лучше, чем я в его годы.
Вот это я на правлении и повторил, слово в слово, со ссылкой на Дудника.
После чего вопрос закрыли за три минуты.
Машину ему дали не новую.
Дали ему «Ниву» семьдесят девятого года, шестая по счёту в бригаде, с наработкой, которую я тут писать не буду, чтоб не пугать.
Он с ней возился с июня.
Возился он два месяца, вечерами и в выходные, вдвоём со Славкой Клюевым, и перебрал он на ней всё, до чего дотянулся: молотилку, наклонную камеру, ходовую, гидравлику.
Дудник ходил проверять дважды.
Оба раза он приходил, лазил, ничего не говорил и уходил, и после второго раза обронил мне у ворот одну фразу:
— Пусть жатку сам сделает.
Пашка сделал жатку сам.
Сделал он её в июле: сегменты, пальцы, полотна, мотовило, регулировки, — и сделал он это в одиночку, никого не позвав, и на это у него ушло восемь вечеров.
Восемь вечеров — это долго.
Взрослый комбайнёр делает жатку за три-четыре. Пашка делал восемь, потому что правой рукой он к тому времени работал уже почти как раньше, но не совсем, и часть операций у него шла медленнее.
Он на это не жаловался.
Он вообще про руку за год после августа не обмолвился ни разу ни мне, ни, насколько я знаю, кому бы то ни было.
Уборка восемьдесят пятого началась двенадцатого августа.
Свал с двенадцатого, обмолот с восемнадцатого.
Год был средний.
Средний — это значит: весной было хорошо, в июне была засуха две недели, в июле пошли дожди, и в итоге получилось пятнадцать и восемь с гектара против семнадцати и двух в прошлом году.
Хуже на полтора центнера.
В районе мы вышли седьмыми из двадцати одного, то есть на два места хуже, и Аркадий Павлович по этому поводу в сентябре ездил объясняться, и объяснения его приняли, потому что засуха была у всех.
Работали, в общем, спокойно.
Я это лето вспоминаю как самое ровное из трёх: техника не сыпалась больше нормы, погода не подводила, люди работали.
Ни одного скандала за уборку.
Ни одной поломки дольше суток. Ни одного простоя по солярке. Ни одной драки, что для августа в селе на четыреста человек само по себе редкость.
Ничего не случилось.
Пашка отработал сезон.
Отработал он его прилично: намолотил четыреста сорок тонн, что для первого года на своей машине совершенно нормально, и вышел он седьмым из четырнадцати.
Дудник, как всегда, был первым.
Про Пашку в бригаде за уборку произнесли одну фразу, и произнёс её Клюев, у бачков между делом:
— Гуров-то молотит.
И всё.
Больше про это не говорили, и это, если понимать деревенские правила, была очень высокая оценка.
Про руку не вспоминали.
Не вспоминали её ни разу за всю уборку, и я это отслеживал специально — первую неделю, а потом перестал, потому что отслеживать было нечего.
Он проработает на технике всю жизнь.
Это я знал с апреля восемьдесят второго и знал не как предсказание, а как факт из чужой биографии, и в августе восемьдесят пятого этот факт наконец совпал с тем, что было у меня перед глазами.
Больше я про это не думал.
Двадцать девятого августа восемьдесят пятого года у нас была обыкновенная смена.
Четырнадцать машин, солнце, двадцать шесть градусов, поле за прудом, обед в час дня.
Забился шнек у Прохорова-младшего.
Я в тот момент был метрах в тридцати, я это видел, и он заглушил, вылез, взял из ящика крючок и вычистил, и всё это заняло у него минуты полторы.
И я не смог пройти мимо.
Я стоял и смотрел, пока он не закончил, и потом ещё секунд десять, и потом пошёл дальше, и никто этого не заметил.
Год.
Дарья Никитична Сорокина умерла двадцать первого августа.
Умерла она дома, утром, восьмидесяти одного года.
Лежала она с января, и в феврале, когда мы с Валентиной Ивановной привозили ей переносную урну, было уже понятно, что до зимы она не дотянет, и Валентина Ивановна мне тогда это и выложила в машине.
Дотянула она до августа.
Последние два месяца за ней ходили по очереди: соседка, дальняя родня из выселка и — три раза в неделю — Мокеиха.
Мокеиха ходила с июня.
Ходила она не по доброте, а потому, что так надо, и потому, что они с Сорокиной были ровесницы и знали друг друга с двадцатых годов.
Похороны были двадцать третьего.
Хоронили в разгар уборки, и это отдельная деревенская проблема.
Проблема в том, что на похороны нужны люди.
Нужно копать могилу — это шестеро мужиков на полдня. Нужно нести гроб — это восемь человек. Нужно накрыть стол — это женщины. Нужна машина.
В августе всех этих людей нет.
Решается это так: могилу копают вечером или ночью, гроб несут те, кто в этот день не в поле, стол накрывают пенсионерки, машину даёт колхоз без разговоров.
Могилу копали двадцать второго вечером.
Копали шестеро, с семи до одиннадцати, при фонарях, и я в этом участвовал, потому что бригадир, и потому, что копать могилу — это не работа, а обязанность.
Земля в августе сухая и тяжёлая.
Генка Сорокин не приехал.
Внук, единственный близкий человек, восемьдесят третьего года призыва, служил в Забайкалье и должен был вернуться в ноябре.
Телеграмму дали двадцать первого.
Отпуск по случаю смерти бабушки в Советской Армии не полагался — полагался он по смерти родителей или лица, их заменяющего, — и Генкина бабушка формально таковым не была, хотя фактически была с семьдесят четвёртого года.
Командир части ответил телеграммой.
Ответил он вежливо: в предоставлении краткосрочного отпуска отказано в связи с отсутствием оснований, соболезнуем.
Про это в селе говорили неделю.
Говорили без злобы и без обличений, потому что все понимали, что командир части не при чём и что так положено, — и всё равно каждый день кто-нибудь вспоминал.
Генка вернулся четырнадцатого ноября.
На могилу он пришёл на второй день после возвращения, один, и просидел там, по рассказам, часа два, и ни с кем про это не разговаривал.
Теперь про Кузнецову.
Пелагея Тимофеевна Кузнецова, шестидесяти четырёх лет, доярка, мать Саньки, — на похоронах была.
Была она там от начала до конца.
Она пришла в дом двадцать второго, когда обмывали и обряжали, и участвовала в этом наравне со всеми, и никто этому не удивился, потому что они четвероюродные через покойную Пелагею-старшую.