Механизатор 82. Том 3 (СИ), стр. 66
Я на девятом мая восемьдесят пятого года смотрел на восемнадцать пиджаков.
И знал, что через десять лет это будут называть «юбилейными».
Домой мы с матерью шли в одиннадцатом часу.
Было светло — в мае у нас темнеет поздно, — и по селу шли люди, и из двух дворов слышалась гармонь, потому что после столов гуляли ещё по домам.
Мать шла молча.
Молчала она с самого митинга, и я догадывался о чём, и не заговаривал.
У калитки она остановилась.
— Петь.
— Ну.
— Дядька Фёдор двадцати лет погиб.
— Знаю.
— Ему б сейчас шестьдесят два было.
Она посчитала это, значит, сегодня — за столом или на митинге, — и посчитала правильно, и носила это весь вечер.
— Мам.
— Ничего. Пойдём.
И пошла в дом.
Десятого вышли на сев.
Вышли все, включая тех, кто накануне гулял до трёх, и вышли в шесть, и работали в тот день двенадцать часов.
Погода стояла.
Земля дошла, влага была, и сев в восемьдесят пятом году получился один из лучших за десятилетие — четырнадцать дней от начала до конца, и это очень хороший срок.
Гнидин на сеялках отработал безупречно.
Мишка вышел десятого с головой, в которой, по его собственному выражению, «ходил трактор», и всё равно отработал смену полностью.
А семнадцатого числа привезли газеты.
Глава 30
В сев едят два раза.
Утром в четыре, дома, и в час дня в поле, и больше не едят, потому что некогда: сеялка идёт, пока идёт, и останавливать её ради ужина никто не будет.
Ужинают в одиннадцать.
Ужинают дома, стоя, тем, что осталось на плите, и половину этого ужина человек не помнит, потому что ест уже во сне.
Сев восемьдесят пятого шёл четырнадцать дней.
С десятого по двадцать шестое мая, с одним перерывом на дождь восемнадцатого, и шёл он хорошо: земля дошла, влага была, погода стояла.
Я в те две недели спал по четыре с половиной часа.
Газеты привезли семнадцатого, в пятницу.
Привозят их трактором вместе с почтой, и в сев привозят прямо в поле, на стан, потому что в конторе всё равно никого нет.
Первым прочитал Гаврилыч.
Не в поле, а в конторе — ему газеты кладут отдельно, — и он их читает всегда с первой полосы и всегда целиком, включая международный отдел.
Прочитал он и пошёл к председателю.
Аркадий Павлович прочитал тоже и, по рассказу Зины, сначала промолчал, а потом спросил, где вторая газета.
Вторая была с указом.
Постановление Центрального Комитета и Совета Министров — от седьмого мая, о мерах по преодолению пьянства и алкоголизма, искоренению самогоноварения.
Указ Президиума Верховного Совета — от шестнадцатого.
Оба напечатаны семнадцатого, оба на первой полосе, и оба вступают в силу с первого июня.
На стан газета попала часам к четырём.
Читали на обеде, у бачков, вслух.
Читал Твердохлеб, потому что читал он громко и не сбиваясь, и слушало человек одиннадцать, и слушали они, доедая.
Читал он минут восемь.
Из восьми минут я, если по-честному, запомнил четыре пункта, и запомнили их все, потому что остальное было общими словами.
Первый: сократить производство.
Сократить производство водки и ликёро-водочных изделий, а к тысяча девятьсот восемьдесят восьмому году прекратить выпуск плодово-ягодных вин.
Второй: сократить торговлю.
Продажа только с четырнадцати до девятнадцати часов. Не продавать в специализированных магазинах, которых у нас и так нет, а в прочих — по особому решению. Не продавать лицам моложе двадцати одного года.
Третий: не пить на работе и в связи с работой.
Никаких проводов, встреч, юбилеев и обмываний в столовых, красных уголках и на предприятиях. За организацию — ответственность руководителя.
Четвёртый: самогон.
Усиление ответственности за изготовление и хранение с целью сбыта, а по указу — административная за изготовление без цели сбыта и уголовная с целью.
Твердохлеб дочитал и опустил газету.
Первая реакция была: не поверили.
Не поверили не в том смысле, что решили, будто газета врёт, а в том, что не поверили в последствия.
Первым высказался Прохоров.
— Дак в семьдесят втором тоже было.
И это была абсолютно резонная реплика.
В мае семьдесят второго вышло постановление о мерах по усилению борьбы против пьянства и алкоголизма — я его сам смутно помнил и по первой жизни, и по второй.
Тогда убрали водку крепче сорока пяти.
Тогда ввели продажу с одиннадцати. Тогда закрыли часть точек и сняли «Ивана Грозного» из проката — нет, это другое, но в селе про это тоже говорили.
Через год всё вернулось.
Не вернулось буквально, но вернулось по ощущению: сначала строго, потом как всегда, потому что план по товарообороту никто не отменял, а водка — двенадцать процентов бюджета.
Вот эту логику мужики и применили.
— Постановление и постановление.
— Пошумят и бросят.
— Плана-то не отменят.
Клюев подвёл итог:
— Меньше привозить будут. И всё.
И все с этим согласились, и стали доедать, и через двадцать минут разъехались по сеялкам.
А Мишка Загорулько понял сразу.
Он на обеде ничего не выговорил.
Он вообще в тот день был молчаливый — с похмелья после девятого он отработал, а вот к семнадцатому его почему-то развезло, — и я на него внимания не обратил.
Заговорил он вечером, на стану.
Сидели человек шесть у костра, было темно, и Мишка вдруг обронил в пространство:
— Сахар брать надо.
— Чего?
— Сахар, — повторил он. — Сейчас брать, пока есть.
Никто не понял.
— Зачем тебе сахар?
Мишка посмотрел на них с сожалением.
— Мужики. Вы читали, чего читали?
— Ну.
— Там про самогон отдельным пунктом. Отдельным. Понимаете?
— И что?
— А то, — объяснил Мишка, — что отдельным пунктом пишут про то, чего будет много.
Помолчали.
— Дак у нас в селе никто не гонит, — вставил Санька.
— Сейчас не гонит, — согласился Мишка.
Про самогон надо объяснить.
В Заречном в восемьдесят пятом году не гнал никто.
Точнее, гнали двое: Мокеиха, которая ставила брагу и гнала себе на настойки и на растирание, и один мужик с выселка, про которого все знали и который делал это лет тридцать.
И всё.
Гнали в двадцатые, гнали в войну, гнали в сорок седьмом, гнали в пятидесятые — а с шестидесятых перестали, потому что водка стала доступна и стоила подъёмно.
Смысла возиться не было.
Самогон — работа: сахар или зерно, брага две недели, аппарат, дрова, вонь на весь двор, риск, и на выходе продукт, который хуже магазинного.
При водке за четыре семьдесят это никому не нужно.
Мишка это посчитал за один вечер семнадцатого мая, сидя у костра, — и посчитал он это раньше, чем Совет Министров, райком и вся моя вторая жизнь.
Сахар он начал брать девятнадцатого.
Брал он по два-три килограмма за раз, не привлекая внимания, и к августу у него в сенях стоял мешок, и мешок этот он не тронул до восемьдесят седьмого года.
Поверило село двадцать второго.
Двадцать второго в сельпо пришла телефонограмма из райпо: с первого июня продажа водки и ликёро-водочных с четырнадцати до девятнадцати часов, лицам старше двадцати одного года, с записью в журнал по требованию.
Людка вывесила её на дверь.
Вывесила она её на дверь, на тетрадном листе, своим почерком, и вот тогда всё село прочитало это по второму разу и поняло, что серьёзно.
Дальше было двенадцать дней.
С двадцать второго мая по первое июня — точнее, десять, но в селе потом всегда говорили «двенадцать дней», и я тут употребляю так, как говорили.
Двенадцать дней село считало.
Считали вслух, у прилавка и в мастерской, и считали не запас, а год.
Логика была такая.
Водка нужна не для питья. То есть и для питья, но это дело личное и не планируется. Планируется другое — то, без чего в селе нельзя.