Механизатор 82. Том 3 (СИ), стр. 60

Про ускорение я, между прочим, ляпнул зря.

Ляпнул я это по инерции — я знал, что это слово прозвучит в апреле, и оно у меня уже сидело в голове, — а в марте восемьдесят пятого его в селе никто ещё не слышал.

Гаврилыч переспросил.

— Ускорения чего?

— Социально-экономического развития.

— Это откуда?

— Из выступления.

Гаврилыч подумал и записал.

Я потом полгода не мог понять, вспомнил я это из будущего или прочитал в газете за двенадцатое, — и не выяснил, потому что газету к тому времени пустили на растопку.

Третий вопрос задал Митрич.

Митрич поднялся с третьего ряда, опираясь на палку, и спросил:

— Лыткин. Ты чего в партию идёшь?

В зале стало тихо.

Вопрос этот на приёме задают всегда, он входит в обязательный набор, и на него полагается отвечать заученно: чтобы быть в первых рядах, чтобы активнее участвовать, чтобы нести ответственность.

Я это заготовил.

Я это заготовил ещё в марте восемьдесят четвёртого, к кандидатскому бюро, и тогда произнёс, и прошло гладко.

А тут не стал.

— Иван Дмитриевич. Мне объяснили, что бригадиру надо.

Тишина продержалась секунды две.

Потом Митрич хмыкнул.

— Ну хоть не врёшь. — И сел.

Больше вопросов не было.

Проголосовали единогласно, двадцать девять из двадцати девяти.

И вот тут вышло то, чего я не ожидал.

После голосования, когда уже перешли к Пыжову, ко мне сзади наклонился Семёныч — он сидел за мной — и выговорил одну фразу мне в затылок.

— Ты Митричу правду выложил?

— Правду.

— Ну и молодец.

И всё.

Иван Семёнович Дегтярёв, шестьдесят девять лет, беспартийный, никогда в жизни не вступавший ни в какую партию, наклонился и одобрил меня за то, что я не соврал на приёме в КПСС.

Я эту фразу помню до сих пор.

Двадцать восьмого было бюро райкома.

Ехал я туда двадцать седьмого вечером, потому что бюро в девять утра, а автобусы не ходят.

Ехал я на тракторе.

Точнее, до трассы на тракторе — восемь километров, час двадцать, — а от трассы попуткой до райцентра.

Вёз меня Мишка.

Вёз он меня в кабине «беларуся» с прицепом, в котором лежали две фляги молока и почта, и по дороге мы разговаривали, и разговор был такой.

— Петь.

— Ну.

— А тебе это зачем?

— Что зачем?

— Партия.

Я подумал.

— Бригадиру надо.

— Дак ты и так бригадир.

— Пока бригадир.

Мишка помолчал, объезжая колею.

— Не, я не осуждаю. Я просто спрашиваю.

— Я знаю.

— Мне-то не надо, — продолжал Мишка. — Мне трактор дали, я на нём езжу. Мне партия зачем?

Он переключился.

— Хотя вот Митричу восемьдесят пять, и он с сорок четвёртого, — добавил он через минуту. — И он в это верит.

— Верит.

— Ну вот. — Мишка сплюнул в форточку. — А я не верю и не не верю. Мне без разницы.

И это, между прочим, было самое честное описание отношения к партии, какое я слышал в двух жизнях.

Не «против». Не «за».

Без разницы.

Ночевал я в райцентре у Риты.

Пришёл я к ней без предупреждения в десятом часу, грязный до колена, и она открыла и посторонилась:

— Заходи. Только сапоги в сенях.

Утром она меня накормила и погладила рубашку.

Про то, зачем я приехал, я ей выложил, и она отнеслась к этому ровно так, как относилась ко всему.

— Ну и правильно.

— Почему правильно?

— Потому что тебе двадцать четыре и ты бригадир. У нас на заводе без билета дальше мастера не идут.

— А ты в партии?

— Я лаборантка, — ответила она. — Мне некуда идти.

И налила чаю.

Бюро райкома было в девять.

Райком — двухэтажное здание на площади, с гербом, и на втором этаже кабинет первого секретаря, и в этом кабинете за длинным столом сидят одиннадцать человек.

Ждали в приёмной.

Ждали одиннадцать человек: я, Пыжов и ещё девять из разных хозяйств. Приём в члены на бюро идёт пачкой, одним вопросом повестки, и на каждого отводится минут по десять.

Пыжов волновался.

Он волновался всерьёз, ходил по приёмной и трижды спросил у меня, какие будут вопросы, и я трижды ответил, что не знаю.

Меня вызвали шестым.

Всё заняло одиннадцать минут.

Я вошёл, встал у торца стола. Инструктор орготдела — не Крайнов, а женщина лет сорока — зачитала учётную карточку: Лыткин Пётр Сергеевич, тысяча девятьсот шестидесятого года рождения, русский, образование среднее, механизатор, с ноября восемьдесят третьего бригадир комплексной бригады колхоза «Заря», кандидат в члены КПСС с двадцать восьмого марта восемьдесят четвёртого года.

Потом рекомендации.

Три рекомендации: Ситников, Дегтярёв — нет, Дегтярёв беспартийный; Ситников, Лапин и Кравцов Дмитрий Митрофанович, то есть Митрич.

Зачитали выдержки.

Вопросов задали четыре.

Первый: обязанности члена КПСС по Уставу. Ответил.

Второй: сколько платит взносов. Я ответил: три процента, семь рублей восемьдесят копеек с двухсот шестидесяти. Кивнули.

Третий: какие задачи стоят перед сельским хозяйством в свете Продовольственной программы. Я говорил минуты полторы, гладко, и это было настолько заученно, что мне самому было противно слушать.

Четвёртый задал первый секретарь.

— По зяби у вас девяносто один процент. Почему?

Вот это был единственный живой вопрос за всё бюро, и я на него ответил так же, как на собрании в феврале: снял два трактора на подвоз кормов, выбирал между двумя убытками, считаю, что выбрал правильно.

Первый секретарь кивнул.

— Учтём.

Проголосовали.

Единогласно, одиннадцать из одиннадцати, поднятием рук, и это заняло секунд восемь.

А потом была шутка.

Пошутил второй секретарь — фамилию его я тут не пишу, потому что человек был неплохой, — и пошутил он, глядя в мою учётную карточку, куда были подшиты рекомендации.

— Товарищ Лыткин.

— Да.

— Тут у вас в рекомендации товарища Ситникова, в третьем абзаце… — Он поискал глазами и нашёл. — «Проявляет склонность к самостоятельным суждениям, что при должном партийном руководстве может быть обращено на пользу».

Он поднял голову.

— Ну как, суждения не прошли?

Бюро засмеялось.

Засмеялось оно негромко и вполне добродушно, потому что фраза действительно была смешная и потому, что в девять сорок утра после шестого приёма подряд людям хочется посмеяться.

И я засмеялся тоже.

Вот это была самая паршивая минута за весь тот год.

Не двадцать девятое августа. Не разговор с Гуровым в кузнице. Не то, как я стоял и смотрел, как Ганин берёт ручку во второй раз.

А вот эта.

Я стоял в кабинете первого секретаря райкома, у торца стола, и смеялся вместе с одиннадцатью человеками над фразой из рекомендации, которую полтора года назад написал про меня Ситников.

Он писал её всерьёз.

Он писал её осенью восемьдесят третьего, ночью, я думаю, довольно долго, и он в неё вложил ровно то, что думал: что парень своевольный, что это может быть полезно и что за это надо ручаться.

Он за меня поручился.

Он написал про самостоятельные суждения в бумаге, которая идёт в райком, — а это, если понимать, что такое партийная рекомендация, поступок: рекомендующий отвечает за рекомендуемого.

И вот я стоял и смеялся.

Смеялся я, конечно, не над Ситниковым и не над рекомендацией. Я смеялся, потому что смеялись все, потому что было девять сорок, потому что через минуту мне должны были проголосовать, и потому что не смеяться было бы вызовом.

И это самое поганое.

Не то, что я предал, — я ничего не предал, и никто ничего не заметил, и Ситникову никто про это не рассказал.

А то, что я даже не заметил, как это сделал.

Я заметил через четыре часа, в кузове попутки, по дороге домой.

Партийный билет мне вручили в тот же день.

Вручили его в орготделе, буднично, под роспись в книге: билет номер такой-то, образца семьдесят третьего года, красный, с профилем.