Механизатор 82. Том 3 (СИ), стр. 57
С лежачими я поехал с переносной урной.
Переносная урна — это ящик с ручкой, опечатанный, и возят его двое: член комиссии и агитатор.
Со мной поехала Валентина Ивановна, фельдшерица.
Поехала она не по должности, а потому, что всех лежачих в селе знает она, и в двух случаях надо было заодно посмотреть человека.
Объехали мы девять домов.
Из них четыре — мои, остальные с других улиц.
Про эти девять домов я мог бы написать отдельную главу и не буду, потому что это не про выборы.
Скажу про два.
В первом лежала Дарья Никитична Сорокина — та самая, которая с Кузнецовой из-за грабель, — и лежала она с января, и лежала она плохо.
Она проголосовала.
Она села в кровати, надела очки, взяла бюллетень и долго его читала, а потом спросила у меня, кто такая Лыткина Марфа Ивановна.
— Это моя мать.
— А. — Сорокина посмотрела на бюллетень. — Доярка?
— Доярка.
— Ну, доярка — это хорошо. — И опустила бюллетень в урну.
Про Кузнецову она не спросила.
А во втором доме лежал Ерофеев — тот самый, семидесяти двух лет, на земляном полу, кандидат в депутаты по нашей разнарядке как фронтовик.
Он голосовал за себя.
То есть в бюллетене по сельскому Совету стояла его фамилия, потому что он баллотировался по своему же округу, и он его прочитал, посмотрел на нас с Валентиной Ивановной и спросил:
— Это я, что ли?
— Вы.
— Дак а чего я тут делаю?
Объясняли ему минуты три.
Он выслушал, пожал плечами и опустил бюллетень, и потом спросил, будут ли давать дрова.
Про дрова я записал.
Явка по нашему сельскому Совету составила девяносто девять целых сорок две сотых процента.
Не проголосовали четверо: Соловьёвы.
Ерёмин эту цифру сдавал в район с абсолютно спокойным лицом, и я, стоя рядом, впервые понял, откуда берутся девяносто девять и сколько-то.
Они берутся вот так.
Из тридцати пяти часов обхода, из переносной урны, из гречки, из доярок в халатах под пальто, из Ерофеева на земляном полу и из четырёх человек, уехавших в семьдесят девятом.
Никто ничего не приписывал.
Я в тот день был на участке с шести утра до половины девятого вечера и могу сказать точно: ни одного бюллетеня никто никуда не вбросил, и не потому, что боялись, а потому, что незачем.
Незачем, потому что и так девяносто девять.
Мать голосовала в девять утра.
Пришла она после дойки, в полушалке, с матерью Мишки Загорулько, и они вдвоём взяли бюллетени и пошли к урне.
И вот тут она застряла.
Она стояла с бюллетенем в руке секунд двадцать и смотрела на него, и я это видел от дверей, и я понял, в чём дело, только когда она обернулась и нашла меня глазами.
В бюллетене стояла её фамилия.
Лыткина Марфа Ивановна, доярка молочно-товарной фермы колхоза «Заря».
Она стояла и не могла его опустить.
Не потому, что не хотела голосовать за себя, — а потому, что это надо было сделать при людях, на глазах у сорока человек, и все они знали, чья это фамилия.
Прасковья Тимофеевна её подтолкнула.
Мать опустила бюллетень, повернулась и пошла к выходу, и лицо у неё было красное, и я к ней не подошёл, потому что подходить было нельзя.
Вечером дома у неё про это вышла одна фраза.
— Стыдно как-то.
— Чего стыдно?
— За себя-то.
И ушла топить баню.
Результаты объявили двадцать шестого.
Все двадцать семь кандидатов в сельский Совет избраны. Дудник избран депутатом районного Совета.
Первая сессия сельского Совета была назначена на десятое марта.
На неё мать поехать не смогла: десятого марта в стране случилось то, о чём я расскажу в следующей главе, и сессию перенесли на семнадцатое.
А четыре страницы наказов я отдал Ерёмину двадцать пятого.
Он их принял, переписал в тетрадь, оформил как наказы избирателей и включил в план работы Совета на восемьдесят пятый год.
Из тридцати одного пункта выполнили девять.
Девять из тридцати одного — это, если считать в процентах, двадцать девять, и Ерёмин на сессии в декабре восемьдесят пятого отчитывался именно этой цифрой, и никто в неё не вникал.
А если считать по-другому, то это девять.
Восемь досок Ерофееву. Рычаг Мокеихе. Дрова четырём старикам. Шифер двум дворам. И медпункт на июль, куда прислали практикантку из медучилища.
Остальные двадцать два пункта перешли на восемьдесят шестой год.
Глава 26
Восьмое марта в тот год пришлось на пятницу.
Восьмое марта в селе — праздник настоящий, не то что двадцать третье февраля, которое у нас проходило почти незаметно.
Отмечают его на работе и дома.
На ферме утром накрывают в красном уголке: председатель приезжает, говорит четыре минуты, вручает грамоты и уезжает, а женщины остаются и сидят до одиннадцати, потому что вторая дойка.
В мастерской мужики скидываются заранее.
Скидываются они по трёшке, покупают конфеты и духи, и духи эти покупают в райцентре по списку, и список составляет один человек, и в восемьдесят пятом им был я, потому что я ехал по делам восьмого числа.
Купил я одиннадцать флаконов.
Одиннадцать одинаковых флаконов «Кармен» по два рубля семьдесят копеек, и вручали их одиннадцати женщинам, работающим в мастерской и в конторе, и все одиннадцать сделали вид, что не заметили одинаковости.
Матери я подарил платок.
Не полушалок — полушалок у неё был, зелёный, с октября, — а простой ситцевый, летний, в мелкий цветок, потому что зимние вещи ей уже некуда.
— Зачем деньги тратил.
— Не тратил.
— Как не тратил?
— Три рубля.
— Ну и зачем три рубля тратил.
Платок она носила потом четыре года.
Первая сессия сельского Совета была назначена на десятое марта.
Десятое было воскресенье, и сессию поставили на одиннадцать утра, в клубе, в малом зале.
Мать собиралась с вечера.
Собиралась она так, как собираются на что-то, чего никогда не делали: достала костюм — тот, в котором ходила на собрания, синий, с белым воротничком, купленный в семьдесят девятом, — погладила его дважды и в субботу вечером трижды спросила у меня, что там будет.
Я не знал.
Я честно не знал, что бывает на первой сессии сельского Совета, потому что в первой жизни меня это не касалось никогда, а во второй я до сих пор проходил мимо.
— Мам, там ничего не будет. Изберут председателя и разойдутся.
— А говорить надо?
— Не надо.
— А если спросят?
— Не спросят.
Спросили.
Сессия шла час сорок.
Двадцать семь депутатов, из них явилось двадцать пять: Ерофеев не пришёл по здоровью, ещё один уехал.
Сидели за столами, сдвинутыми буквой П.
Вёл Ерёмин. Первым вопросом избрали его же председателем исполкома сельского Совета — единогласно, потому что он председатель с шестьдесят седьмого года и другого никто не мыслит.
Вторым — секретаря.
Третьим — постоянные комиссии.
Вот тут и вышло то, к чему мать не готовилась.
Постоянных комиссий в сельсовете четыре.
Планово-бюджетная. По сельскому хозяйству. По социалистической законности и охране общественного порядка. И по социально-бытовым вопросам и торговле.
Депутатов распределяют по комиссиям.
Распределяют их так же, как составляли список: по признакам, по загруженности и по тому, кто чем занимается, и распределение это готовят заранее, до сессии, в исполкоме.
Мать поставили в социально-бытовую.
Поставили её туда, потому что доярка, женщина, и потому, что в этой комиссии нужны люди, которых знает много народу.
Ерёмин огласил список.
— Комиссия по социально-бытовым вопросам и торговле: Лыткина, Тихонова, Прокудина, Ерофеев, Сомова. Председателем предлагается Лыткина Марфа Ивановна.
Мать подняла голову.
— Кто предлагается?
— Вы.
Пауза была секунд на пять.
Дальше был разговор, который мне потом пересказали трое, и все трое пересказали одинаково.