Механизатор 82. Том 3 (СИ), стр. 51

Глава 23

В январе едят капусту.

Едят её потому, что к январю в кадушке она доходит до лучшего своего состояния: кислая, хрусткая, с брусникой у тех, кто с брусникой, и с укропным семенем у всех.

Мать квасила в двух кадушках.

Одна стояла в сенях, вторая в подполе, и та, что в подполе, была с антоновкой, и её открывали в феврале, и это был отдельный праздник.

В январе восемьдесят пятого мы ели щи каждый день.

Щи из кислой капусты с мясом — это, если правильно сварить, лучшая еда, какая бывает в России зимой, и мать варила их в четверг на четыре дня, и к воскресенью они становились ещё лучше.

Я про это пишу не для колорита.

Я про это пишу потому, что человек, читающий про восемьдесят пятый год, обычно представляет себе очереди, дефицит и пустые полки, — а в селе зимой восемьдесят пятого года ели очень хорошо.

Мясо своё. Молоко своё. Картошка, капуста, огурцы, грибы, брусника — своё.

Покупали в сельпо: хлеб, сахар, соль, чай, макароны, растительное масло, конфеты и водку.

Всё остальное было у нас во дворе.

Это, между прочим, и есть главная вещь, которой городские люди про деревню не понимают: там не было денег, но там была еда, и это две очень разные бедности.

Разнарядка пришла в декабре, а гулять по ней стали в январе.

Пришла она из края через район: контрольные цифры по составу депутатов местных Советов, избираемых двадцать четвёртого февраля восемьдесят пятого года.

Бумага была на полутора страницах.

Нашему сельскому Совету полагалось двадцать семь депутатов, и по этим двадцати семи спускались следующие показатели.

Рабочих — не менее четырёх.

Колхозников — не менее пятнадцати.

Женщин — не менее пятидесяти процентов, то есть четырнадцать.

Беспартийных — не менее сорока пяти процентов, то есть тринадцать.

Молодёжи до тридцати лет — не менее двадцати пяти процентов, то есть семь.

Участников Великой Отечественной войны — не менее трёх.

Депутатов, избиравшихся ранее, — не более пятидесяти процентов.

Плюс отдельной строкой шёл один депутат в районный Совет по нашему округу, и по нему тоже были требования, и он должен был быть колхозником и, желательно, передовиком производства.

Теперь надо объяснить, почему это не бюрократическая глупость.

Я это в январе восемьдесят пятого понимал плохо, а понял примерно к марту.

Смысл разнарядки простой: обеспечить, чтобы в Советах сидели не только начальники.

Если пустить дело самотёком, в любом сельсовете через две выборные кампании окажутся председатель, парторг, директор школы, завфермой, бригадиры и главные специалисты — то есть двадцать семь человек, которые и так всё решают.

А разнарядка это ломает.

Она заставляет посадить туда четырнадцать женщин, тринадцать беспартийных, семь человек моложе тридцати и трёх фронтовиков, и половина состава обязана быть новой.

Идея, если разобраться, хорошая.

Идея хорошая, а исполнение выглядит так, что человек, который его видит впервые, полчаса не может закрыть рот.

Потому что состав подбирают.

Подбирают его пять человек за столом, и подбирают они его по графам, и делают они это за два вечера, и никакого другого способа выполнить разнарядку не существует.

Собрались девятнадцатого января, в субботу, в сельсовете.

Было нас пятеро: Ерёмин как председатель сельсовета, Ситников от партбюро, Аркадий Павлович от правления, Пыжов от комсомола и я — неизвестно от чего.

Меня позвал Ситников.

Позвал он меня, как я потом сообразил, ровно затем, чтоб я это увидел, и он мне про это не обмолвился ни до, ни после.

Сидели с шести до половины одиннадцатого.

На столе лежали: разнарядка, список избирателей по селу (шестьсот девяносто четыре человека), список действующих депутатов и четыре листа бумаги.

Ерёмин вёл.

Вёл он это дело в седьмой раз в жизни — с шестьдесят седьмого года — и вёл спокойно, как ведут привычную работу.

Начали с фронтовиков.

С фронтовиками было проще всего и тяжелее всего одновременно.

Проще — потому, что их мало и все известны.

Тяжелее — потому, что их к восемьдесят пятому году в селе оставалось девятнадцать человек, из которых по здоровью подходили далеко не все.

Ерёмин читал список.

Читал он его вслух, по фамилиям, и по каждой Ситников или председатель говорили одно слово: «ходит» или «не ходит».

Из девятнадцати «ходили» одиннадцать.

Из одиннадцати двое уже были депутатами прошлого созыва и попадали под ограничение по повторным.

Дегтярёва записали первым.

Иван Семёнович Дегтярёв, шестьдесят девять лет, в колхозе с сорок седьмого, воевал, под Ковелем в сорок четвёртом.

Про Дегтярёва не спорили вообще.

Вторым записали Гаврилыча.

Гаврилыч, главный бухгалтер, шестьдесят два года, призван в сорок третьем, был ранен и вернулся в сорок шестом, — и его записали, хотя он и служащий, и это создало проблему по графе «служащие», которую потом два часа решали.

Третьим — Ерофеева.

Не Пантелея, который умер в семьдесят восьмом, а его двоюродного брата, семидесяти двух лет, с четвёртой улицы.

— Он ходит?

— Ходит.

— Слышит?

Ерёмин снял очки.

— Плохо слышит. Но слышит.

Записали.

Дальше стали набирать колхозников, женщин и молодёжь, и вот тут пошла настоящая работа.

Работа выглядела так.

Ерёмин называл фамилию. Пыжов проверял по списку возраст. Аркадий Павлович говорил, работает или нет и в какой отрасли. Ситников говорил, партийный или нет. И все вместе решали, ставить или нет.

И каждый человек ставился не сам по себе, а в графу.

— Тихонова Людмила Ивановна. Двадцать три года. Заведующая сельпо.

— Это служащая?

— Это работник потребкооперации, — уточнил Ерёмин, который в таких вещах разбирался лучше всех.

— Значит, служащая.

— Значит, служащая. Женщина, до тридцати, беспартийная.

— Три графы сразу.

— Три графы, — согласился Ерёмин и записал.

Вот это «три графы сразу» я в тот вечер услышал раз двадцать.

Потому что в этом и состояла вся арифметика: человек, закрывающий одну графу, — это балласт, а человек, закрывающий три, — это находка.

И их искали.

Искали молодых беспартийных женщин-колхозниц, потому что такой человек закрывает четыре графы разом, и я в тот вечер впервые понял, почему в советских сельсоветах сидело столько доярок.

Не для декорации.

Потому что доярка — это колхозница, женщина и, как правило, беспартийная, и если ей ещё нет тридцати, то она стоит четырёх человек.

К девяти часам у нас было заполнено девятнадцать позиций из двадцати семи.

И начались дыры.

Не хватало: двух беспартийных, трёх женщин, одного рабочего и — самое паршивое — двух человек в графу «избирались ранее не более пятидесяти процентов», то есть надо было выкинуть двух действующих депутатов.

Кого выкидывать, обсуждали двадцать минут.

Выкинули Сычёву и Твердохлеба.

Сычёву — потому что главный зоотехник и партийная, и она закрывала только одну графу. Твердохлеба — потому что он депутат с семьдесят пятого года и ни разу ни на одной сессии не выступал.

Твердохлеб, между прочим, потом обиделся.

Обиделся он всерьёз и на полгода, и обижался он не на то, что не выбрали, а на то, что не спросили, и это, если разобраться, было справедливо.

А про меня разговор был в десятом часу.

Начал его Пыжов.

Начал он его радостно, потому что Пыжов вообще человек радостный:

— А Пётр Сергеича давайте!

Тишина.

— Он молодой, — продолжал Пыжов. — Он до тридцати. Он колхозник. Он бригадир, передовик, у него бригада первая по району по зерну.

— Он кандидат в партию, — напомнил Ситников.

— Ну и что?

— Кандидат в партию — это партийный, — объяснил Ерёмин, не поднимая головы. — По графе идёт как член КПСС.

Пыжов посмотрел в бумагу.