Ничья земля (СИ), стр. 53

Потом война придёт и в саму Россию. Кавказ, Грозный, колонны сгоревшей бронетехники, мальчишки-срочники, которых отправят в город без нормальных карт и связи. Первая война, потом вторая. Захваты заложников, взрывы домов, метро, самолёты, школы. Бандиты, рынки, передел собственности, заказные убийства. Вчерашние инженеры торгуют на улицах, офицеры — месяцами ждут денежного довольствия, а люди, которые ещё недавно сидели за спекуляцию, скоро начнут покупать заводы и чиновников целыми кабинетами.

Я помнил всё это не по книгам. Пусть не в подробностях, пусть даты путались, но общий ход событий знал слишком хорошо.

Страна, в которой я родился, исчезла. На её месте возникло сразу несколько новых стран, и каждая теперь пыталась доказать всем остальным, что всегда была отдельной. Границы провели по старым административным линиям, не особенно заботясь о том, кто по какую сторону остался. А потом людям выдали оружие и объяснили, что их сосед вдруг стал чужим.

И меня отправили участвовать именно в этом.

Пока задача была понятной. Забрать секретные документы, не дать продать аппаратуру, помочь пограничникам. Здесь я ещё мог объяснить себе, зачем это делаю. Узел связи и архивы действительно нельзя было оставлять неизвестно кому. Но дальше задачи неизбежно станут другими.

Сегодня мы захватывали склад. Завтра прикажут обучать Народный фронт. Послезавтра — вести его отряды в бой. Потом потребуется зачистить кишлак, уничтожить штаб или снять чужого командира. И воевать придётся уже не с душманами, не с южноафриканцами и не с наёмниками где-нибудь в Анголе. С теми, кто ещё вчера был гражданином той же страны, что и я.

Даже оружие у нас было одинаковое. Одни автоматы, одни патроны, одинаковые подсумки и форма со споротыми знаками различия. Многие офицеры учились в тех же училищах и служили в той же армии. Махмуд Назаров, которого мы искали, был капитаном Советской армии. Возможно, Афганистан прошёл. Возможно, ещё год назад спокойно сидел в штабе рядом с русскими, узбеками, таджиками и украинцами. Теперь он был врагом, простым бандитом, который воевал сам за себя, и старался выгадать из хаоса в стране личную выгоду, продавая бывшим врагам секреты своей бывшей Родины.

Система меня не отпустит. Это я понял окончательно. Орлов мог сколько угодно рассказывать про временное назначение и необходимость послужить инструктором. Морозов мог называть это рекомендацией. Михайлов мог не подписывать рапорт. Смысл оставался один: пока я нужен, мной будут пользоваться.

У меня было слишком удачное сочетание опыта. Афганистан, Ангола, знание того, как работать малыми группами, награды, закрытое звание Героя, о котором нельзя рассказывать. Вдобавок я уже несколько раз выполнял задачи, после которых нормального офицера либо повышают, либо прячут подальше от посторонних глаз. Для ГРУ я был слишком ценным, чтобы просто выдать военный билет и пожелать счастливой гражданской жизни.

Сегодня Таджикистан. Завтра Кавказ. Потом ещё где-нибудь вспыхнет война, найдётся захваченный склад, потерянный архив или человек, которого нужно остановить или уничтожить любой ценой. Каждый раз мне будут объяснять, что это последнее задание. Ещё одна командировка. Ещё пара месяцев. Родина просит.

Родина всегда просит очень убедительно. А потом кто-нибудь принесёт родным казенную бумагу и объяснит, что я погиб при исполнении служебных обязанностей. Где именно и при каких обстоятельствах — государственная тайна, вам, простым смертным без допуска знать не положено. В лучшем случае похоронят моё изорванное осколками или пулями тельце под моим именем. В худшем — объявят пропавшим без вести.

Я посмотрел в боковое зеркало. За нами шёл ЗИЛ. В кузове сидели люди, которых я сам отбирал. Если завтра поступит новый приказ, я поведу их дальше. Они пойдут, потому что доверяют. И кто-то из них однажды не вернётся. Этого мне тоже не хотелось.

Дорога повернула вдоль очередного канала. На берегу стояли несколько палаток и шалашей, собранных из одеял и палок. Возле них женщины готовили еду на кострах. Ещё один временный лагерь, возникший сам по себе. Ни охраны от бандитов, которых тут пруд пруди, ни врачей, ни даже нормальных уборных. Просто люди, которым некуда ехать.

Навстречу медленно прошёл гремящий подвеской грузовик. В кузове тоже на узлах с домашним скарбом сидели беженцы. Уже привычная картина. Девочка лет десяти держала на коленях клетку с двумя курами, рядом женщина с заплаканным лицом прижимала к себе грудного ребёнка. Седой старик в халате, к которому были приколоты ордена и медали времен Великой Отечественной Войны сидел на самом краю, свесив ноги за борт. Он смотрел на дорогу совершенно пустыми глазами.

Мне внезапно вспомнилась Таня. Не та взрослая женщина, которую я помнил из другой жизни, а нынешняя девчонка. Ей сейчас шестнадцать. Через два года исполнится восемнадцать. Для неё эти два года были огромным сроком. Для меня — совсем небольшим. Особенно если снова начать считать время командировками.

Я уже знал, какой она станет. Знал её привычки, знал, как она смеётся, когда действительно весело, и как замолкает, когда обижена. Помнил, как она ворчит, если я оставляю одежду где попало, как ставит чашку на край стола, хотя сама же потом её задевает. Помнил наши ссоры, примирения, обычные вечера и те редкие минуты, которые начинаешь ценить только после того, как потерял.

Во второй раз терять я ничего не собирался. Через два года я должен быть рядом. Не в Афганистане, Анголе, Таджикистане или очередной стране, которую сначала придётся искать на карте. Рядом с ней.

Не для того, чтобы рассказать шестнадцатилетней девчонке, что она моя будущая жена. После такого меня в лучшем случае сочтут сумасшедшим. Да и права решать за неё у меня не было. В этой жизни всё могло сложиться иначе. Но я хотел успеть встретиться с ней тогда, когда она станет взрослой. Познакомиться заново. Добиться её внимания без рассказов о будущем, без давления и без уверенности, что всё уже предрешено. Просто оказаться рядом раньше, чем жизнь разведёт нас в разные стороны, и постараться снова заслужить её любовь.

А потом жить нормально. Не так, чтобы она месяцами ждала меня из неизвестной командировки и вздрагивала при каждом звонке в дверь. Не так, чтобы гадала, вернусь ли я вообще, а если вернусь, то на своих ногах или меня вынесут из самолёта. Не так, чтобы каждый раз привыкала к человеку, который после очередной войны становился немного другим.

Я хотел дом, детей, обычную работу. Хотел спорить из-за рассады на даче, ремонта, разбросанных вещей и того, куда поехать летом. Хотел проблемы, которые можно решить разговором, а не автоматом.

На этот раз я слишком хорошо понимал цену такой жизни. То наваждение, что охватило меня на курсах, когда я вдруг снова решил, что армия для меня, прошло внезапно, как прозрение. Решение пришло спокойно, без красивых клятв. После Таджикистана я увольняюсь.

Не подаю очередной рапорт и не жду, пока его положат под сукно. Увольняюсь всеми правдами и неправдами. По здоровью, по семейным обстоятельствам, через прокуратуру, комиссию, суд — как угодно. Если потребуется, подключу адвоката, найду врачей, подниму старые ранения, потребую новую ВВК. У меня прострелена грудь, несколько контузий, да и других следов войны на теле хватает. Для нормального человека этого достаточно, чтобы признать меня ограниченно годным. Если для армии недостаточно, значит, придётся сделать так, чтобы стало достаточно.

При необходимости обращусь выше Орлова и Михайлова. Напишу в прокуратуру, Министерство обороны, депутатам. Пусть бумаги ходят по кабинетам и всем портят настроение. Пусть объясняют, на каком основании человека, подавшего рапорт по состоянию здоровья, снова отправляют на войну.

Просто исчезнуть я не мог. Пока за мной числились закрытые операции, допуски и слишком много государственных тайн, побег только ухудшил бы положение. Меня найдут. А если не найдут сразу, станут давить на близких. Значит, уходить нужно законно. Или хотя бы настолько законно, чтобы никто не захотел разбираться.