Ничья земля (СИ), стр. 30
— Весело у вас.
— Пока ещё нет. Веселье начнётся после пересечения границы.
Он затушил сигарету и развернул карту.
— Завтра утром познакомишься с кандидатами. Три дня на отбор. Потом неделя на слаживание.
— Орлов говорил от недели до месяца.
— Месяца у нас нет. Обстановка усложняется. Оппозиция получила крупную партию оружия. В нескольких районах пропали пограничные патрули. Два дня назад на одну заставу вышла группа из Афганистана. Нападать не стала, только провела разведку и ушла.
— Какие силы?
— Пока до тридцати человек. Но за ними могут прийти другие. Так что и этих «соседей» тоже возможно придётся чистить.Заниматься придётся всем и сразу, в том числе не только воевать — Морозов показал точку на карте. — Мне поставили уже первую задачу. Район Куляба. Нужно подготовить отряд Народного фронта численностью около ста двадцати человек. Сделать из них мобильный резерв.
— За неделю?
— За две.
— Это не подготовка. Только показать, с какой стороны держать автомат.
— Не переживай. Тебе обучением заниматься не придётся. У тебя будет своё, специальное задание.
— Специальное задание?
Морозов убрал карту Куляба и достал другую. Более подробную, с нанесёнными от руки отметками.
— В пригороде Душанбе находится бывший узел связи. Часть личного состава разбежалась, часть перешла к оппозиции. По нашим данным, в подземном хранилище остались блоки секретной аппаратуры связи и несколько сейфов с документами.
— Почему их не вывезли?
— Не успели. Командир получил приказ уничтожить, но связь прервалась. Сам он сейчас в Узбекистане и утверждает, что всё сжёг.
— Не верите?
— Он врёт. Документы пытались продать нашим людям три дня назад.
— Кто контролирует объект?
— Смешанный отряд. Исламисты и местные. Человек сорок, возможно, больше.
— Народный фронт может его взять?
— Может. Если положит две сотни людей и разнесёт узел артиллерией вместе с документами.
— Поэтому пойдём мы…
— Поэтому сначала выясним, что там осталось. Потом решим.
Я посмотрел на отметки.
— Разведка уже была?
— Один человек проник в район. До самого объекта не дошёл. Блокпосты, патрули, местные всех чужих замечают.
— Когда решать будем?
— Как только агентура подтвердит, что всё на месте.
— ты считаешь, что моя группа к тому времени будет готова?
Морозов пожал плечами.
— Вот ты мне и скажешь.
За окном послышалась команда. На плацу строилось подразделение. Команды отдавали по-русски, потом кто-то повторял их по-узбекски. Люди перестраивались нестройно, путались, но через несколько минут всё-таки образовали две ровные шеренги.
— Странно здесь, — сказал я.
— Через пару дней привыкнешь. Здесь свои правила. Бригада узбекская, склады советские, офицеры наполовину российские, задачи таджикские, а приказы приходят из Москвы. Главное — не пытайся найти в этом порядок. Его нет. — Он достал из стола папку и протянул мне. — Личные дела кандидатов. До утра изучишь.
Папка оказалась толстой. На обложке стояла отметка «Совершенно секретно».
— В общежитие брать можно?
— Нет. Работай здесь.
Я открыл папку. Передо мной лежал список кандидатов с, краткой характиристикой. Первым в списке значился капитан Калинин, тридцать четыре года, заместитель командира роты специального назначения, Афганистан, два ранения. Вторым — старший лейтенант Рахмонов, уроженец Куляба, разведчик, свободно владеющий таджикским, узбекским, русским и дари. Рядом с фамилией красным карандашом было написано: «Родственники с обеих сторон».
— Хорошее начало.
— Дальше интереснее, — пообещал Морозов.
Я перелистнул страницу. На третьего кандидата имелось сразу два личных дела. В одном он числился российским офицером, в другом — уже узбекским. Звания тоже не совпадали.
— И какое настоящее?
— Оба.
— Так не бывает.
— Здесь бывает.
Я посмотрел на часы. До совещания оставался час. В кабинете пахло табачным дымом, за окном над плацем висел новый флаг, а на столе лежали личные дела офицеров армии, которой больше не существовало. Я вернулся в Чирчик. Пять лет назад отсюда меня отправили в Афганистан. Тогда я был сержантом срочной службы и мне ничего толком не объясняли. Теперь я офицер и знаю значительно больше, но понятнее от этого не стало. Единственное, что действительно радовало, — за соседним столом сидел Морозов. Значит, по крайней мере один человек здесь был свой. А в наших делах иногда и этого оказывалось достаточно.
Следующим шёл старший прапорщик Виктор Колесников, сапёр. Тридцать восемь лет, Афганистан, отдельный инженерно-сапёрный батальон, потом бригада специального назначения. В характеристике его называли грамотным специалистом, способным самостоятельно принимать решения в сложной обстановке. Ниже другой рукой было приписано: «Склонен оспаривать приказы, если считает их технически безграмотными».
— Этот мне уже нравится, — сказал я.
— Ты сначала с ним поговори.
— Упрямый?
— В прошлом месяце послал начальника инженерной службы.
— Куда?
— Далеко. Причём при строе.
— За что?
— За дело.
— Очень содержательно. Он хоть прав был?
— Прав.
— Значит, не послал, а провёл инструктаж.
Морозов усмехнулся.
— Вот потому он до сих пор старший прапорщик, хотя мог уже погоны с просветом получить.
Следующий кандидат, капитан Александр Громов, был командиром группы. Афганистан, две командировки, орден Красной Звезды, медаль «За отвагу». Характеристики хорошие, взысканий нет. В графе «семейное положение» — жена и двое детей, проживают в Рязани. Сам он полгода ждал перевода в Россию.
— Почему его до сих пор не перевели?
— Документы потеряли.
— Совсем?
— Сначала в штабе округа, потом в Ташкенте. Куда делись, никто не знает. Не бойся, он не шпион духов, его тут с училища многие знают. Не повезло просто. В бригаде он числится, но должности у него уже нет, денежное довольствие не получает второй месяц.
— А служит зачем?
— Потому что больше некому.
Я отложил его дело вправо.
— Берём.
— Даже разговаривать не будешь?
— Буду. Но человека, который два месяца служит бесплатно, нужно либо брать, либо срочно отправлять к психиатру.
— Здесь половину офицеров тогда придётся отправлять. А вторую половину — к прокурору.
Я продолжил читать. Лейтенант Усман Юлдашев, двадцать четыре года, выпускник Ташкентского высшего общевойскового училища. Боевого опыта нет. Отличник, спортсмен, владеет русским и узбекским, немного говорит по-таджикски. В характеристике отмечались исполнительность и хорошая физическая подготовка. Никаких красных пометок.
— Молодой.
— Ты на себя посмотри, — заметил Морозов.
— Я себя с появления в этом мире старым считал.
— И в девятнадцать ворчал, как дед.
Юлдашева я пока отложил влево. За ним шли два пулемётчика, снайпер, фельдшер, ещё один связист и трое разведчиков. У каждого обнаруживалось что-нибудь своё. Один прекрасно стрелял, но дважды попадался пьяным. Второй имел опыт работы в горах, зато слабо говорил по-русски. Третий считался лучшим радистом бригады, но весил килограммов сто и в последней проверке пробежал три километра за время, за которое остальные успели пробежать пять, покурить и начать его искать.
Особое внимание привлёк капитан медицинской службы Вадим Чернов. Хирург, тридцать один год, служил в Кабуле, потом в полевом госпитале под Кандагаром. В медсанчасть Чирчика попал по распределению ещё до развала Союза и теперь пытался выбраться в Россию.
— Зачем нам хирург? — спросил я.
— Затем, что ближайший нормальный госпиталь может оказаться за двести километров. Чернов не только врач. Стреляет прилично, ходит хорошо, в Афганистане несколько раз выходил с группами.
— Почему?
— Врачей не хватало. Однажды их штатного фельдшера ранило перед самым выходом, Чернов пошёл вместо него. Потом ещё несколько раз ходил. С боевым опытом парень.