Выжить в битве за Ржев. Том 9 (СИ), стр. 5

— Раненых в тыловой госпиталь отвозили, теперь на базу отряда возвращаемся, — сказала я. — Так что грузись со своими сумками. В кузове пусто.

— Спасибо, товарищ Макарова! — радостно выпалил паренек.

Но, прежде, чем залезть в кузов грузовика, Хазин с удивлением оглядел меня с головы до ног.

— А вы знаете, что начальство очень за вас беспокоилось, Полина Алексеевна? — сказал он, снимая поклажу и складывая в машину. — Кто-то пустил слух, что к дороге прорвались диверсионные группы немцев. Вот и волновались все. И комиссар Вербицкий, и лейтенант Еремеев, и старшина Панасюк, и даже дивизионный комиссар Виктор Васильевич Синицын. Все очень переживали, чтобы вы этим диверсантам не попались. Но, слава Богу, с вами все хорошо. Наверное, это ангел-хранитель вас спас.

Я усмехнулась. Если бы командиры знали, сколько раз мы рисковали жизнью за этот день! Сколько раз смотрели смерти в лицо. Сколько раз думали, что это конец. Но мы уцелели, остались живы и вернулись в Панино.

— Хазин, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, — ты же комсомолец. А говоришь, как несознательный религиозный элемент.

Я строго смотрела на его совсем еще мальчишеское лицо, освещенное отблесками далеких пожаров. А он опустил глаза и пробормотал:

— Ой, Полина Алексеевна, за сегодняшний день я столько страшного увидел! Столько смертей! А вы целы-невредимы. Как же это объяснить, если не чудом?

Я не знала, что ответить. Может быть, нам просто везло. Может быть, нас охранял тот самый ангел-хранитель, о котором он говорил. А может быть, мы просто не имели права умереть. Не сейчас. Не тогда, когда столько больных и раненых людей зависело от нас.

Мы поехали в объезд. Хазин сказал, что знает дорогу. Он кричал из кузова водителю, куда поворачивать. Он знал, куда ехать. И это придавало мне сил после трудного дня.

Наконец мы добрались до нашей базы в лесу. Когда машина остановилась, я услышала знакомый голос:

— Стой! Кого там посреди ночи несет?

Это был старшина Панасюк. Он стоял у въезда вместе с бойцами из караула, которые держали в руках автоматы. В тусклом свете фар, притушенных светомаскировкой, я сразу узнала его по мощной богатырской фигуре, которая возвышалась над остальными. Потом рассмотрела и лицо нашего главного пулеметчика, — суровое, с тяжелым подбородком, словно бы высеченное из камня. Но, когда Панасюк узнал меня, на его лице сразу появилась улыбка.

— Полина? — переспросил он. — Ты ли это?

— Да! Добралась, как видишь, до своих, — сказала я, открыв дверцу машины и расталкивая Валю, которая заснула по дороге у меня на плече.

Он подбежал ко мне и обнял, сжав так крепко, что я чуть не задохнулась.

— Мы-то уже тебя сегодня всем отрядом помянули! — сказал он. — Думали, что вас немцы убили или в плен взяли! Диверсанты на дороге замечены.

Я улыбнулась, но внутри у меня была лишь усталость.

— Нет, — сказала я. — Немцев не встречали. Только самолеты немецкие нас бомбили. И я рада, что наконец-то добралась. Дорога и без того очень выматывает.

Потом я сидела у костра возле нашего полевого палаточного лазарета. Вокруг меня были мои боевые товарищи — пережившие бомбежку на станции, помогавшие целый день устранять последствия вражеского авианалета, уставшие, но не сломленные. Мы делились хлебом, пили горячий чай и вспоминали тех, кого потеряли. Тех, кто сегодня погиб под осколками бомб.

— Война — это не только смерть, — сказал комиссар Вербицкий, глядя на огонь. — Это еще и надежда. Надежда на то, что мы выживем, а враг будет разбит и повержен. Что мы победим.

Я смотрела на него, и мне казалось, что он говорит о чем-то очень важном. О том, что держит нас на плаву. О том, что заставляет жить дальше во всем этом продолжающемся кошмаре, несмотря ни на что.

— Да, — сказала я. — Надежда. И вера в то, что мы не зря все это делаем. Что жертвы не напрасны.

Мы замолчали, глядя на звезды, которые начинали загораться на темном небе. Война продолжалась. Но мы были живы. И это было главное.

Похоже, первомай мы в отряде по-прежнему встретим в палатках. Но это почти никого не расстраивало. После того, как немецкий авианаводчик на своей «раме» постоянно кружил в небе над станцией, а потом в ясную погоду обязательно прилетали бомбить «Юнкерсы», превращая вагоны и цистерны на путях в решето, охваченное огнем, мы поняли: лучше спать в палатках на еловых ветках в густом лесу, чем проснуться с осколками в спине в теплом станционном бараке. Даже лесной шалаш в этих прифронтовых краях надежнее любых станционных построек. Шалаш или палатка под деревьями не привлекают внимание. Их невозможно заметить с воздуха. Они просто есть — сырые, холодные, но вполне безопасные. Мы нарочно устроили свою базу в чаще леса, подальше от открытых мест.

Когда я ушла к себе в палатку спать, где-то вдалеке снова заухали пушки, но я привыкла к ночному грохоту. Я закрыла глаза и подумала о Ловце. О Коле. О том, что он, возможно, тоже где-то там, в темноте, смотрит на звезды и думает о нас. И я знала: он вернется. Он обязательно вернется. А я ждала его здесь, оставаясь живой. И даже невредимой вопреки всем опасностям.

Дорога до базы заняла больше времени, чем рассчитывал Ловец. Разбитые весенней распутицей грунтовки, сожженные деревни, колонны войск — все это замедляло движение, заставляло петлять, объезжая воронки и обгоревшие остовы машин. Но он торопил шофера, заставляя гнать машину вперед, чувствуя, как внутри нарастает странное беспокойство. Смесь усталости, тревоги и той особенной пустоты, которая появляется после долгого рейда, когда адреналин уходит, а на его место приходит осознание всего, что ты видел и пережил совсем недавно, едва не погибнув.

Рядом с Ловцом на заднем сиденье «Эмки» лежал Афганец. Пес дремал, положив голову на лапы, но его уши то и дело поднимались, ловя звуки от встречных машин, доносившиеся сквозь гул автомобильного мотора. Пес тоже устал. Они оба устали. Но они возвращались домой. К себе в отряд.

Машина въехала на опушку, когда солнце уже клонилось к закату. Ловец увидел палатки, шалаши, землянки, фигуры людей, снующих между ними, и почувствовал, как внутри словно расслабляется какая-то пружина. Здесь, среди своих, среди тех, кто прошел с ним через ад войны, он мог позволить себе быть проще и человечнее. Хотя бы на какое-то время.

Глава 3

Не пролечившись в госпитале и трех дней, Франц Зибер снова получил вызов к генералу. Он сидел на жестком стуле в приемной, положив забинтованную левую руку на перевязь. Рана в плече еще болела, но уже не так сильно, как в первые дни. Боль стала привычной. Он почти сроднился с ней. Она напоминала ему о том, что он жив, что он еще может сражаться, что история его жизни пока не закончена.

Следом за ним, прихрамывая, приковылял, опираясь на костыль, Отто Эйнингер. Зибер приказал ему сопровождать себя повсюду. Этот человек теперь стал его личным денщиком, Trommelstütze, «держателем барабана». Это понятие восходило к средневековой рыцарской традиции, когда каждый уважающий себя рыцарь имел оруженосца или слугу. Или много оруженосцев и слуг, количество которых зависело только от достатка этого рыцаря. В вермахте тоже имелись солдаты, освобождавшие офицера во время службы от бытовых забот. Они ухаживали за формой, готовили пищу, таскали чемоданы и выполняли массу других мелких поручений своего начальника.

Обычно, наличие подобного денщика было привилегией лишь старших офицеров, но Зибер решил использовать в этом качестве Отто. Ведь Эйнингер теперь полностью зависел от него и считал себя обязанным гауптштурмфюреру. Поэтому он не роптал. Его лицо было бледным, осунувшимся, на голове все еще белела повязка, как и на ноге, но в глазах горела та же решимость, что и у командира. Они оба знали: скоро им предстоит новое задание. И они оба понимали, что это может быть их последним шансом что-то исправить в своей военной карьере.