Выжить в битве за Ржев. Том 9 (СИ), стр. 29

Но главное — Ловец лично знал своего врага. Он видел Зибера вблизи. Видел его глаза, когда дрался с ним лицом к лицу. Это был не фанатик. Это был профессионал. Такой никогда не пойдет в ловушку на подготовленные позиции. Профессионал станет ждать и хитрить, тщательно продумывая не только направление атаки, но и возможные маршруты отступления. Но Зибер был не просто профессионалом. Он был немцем, который хотел отомстить за брата. А месть делает людей слишком яростными, заставляя совершать ошибки.

Ловец посмотрел на часы. Еремеев уже должен был заминировать подходы. Немцы, если они действительно решатся атаковать отряд, должны сначала выйти к болоту. Они могут преодолеть топь, если знают тропы, но, пока преодолеют, будут уже уставшие, промокшие, злые. Им потребуется отдых перед решающим броском и доразведка местности. Они станут искать слабое место. И они его найдут. Потому что Ловец его оставил. Намеренно. Чтобы заманить Зибера в ловушку.

Глава 15

Утренний туман еще не рассеялся, когда Полина взяла свою санитарную сумку и пошла по палаткам. Валя уже кипятила воду в большом котелке, добавляя туда трофейную заварку и сушеную малину. Приятный запах этого лечебного чая смешивался с запахами болотной сырости и дыма от костров.

— Я пойду выполнять приказ, осматривать бойцов, — сказала Полина Вале. — Может, придется изолировать больных. Нам Коля выделил землянку под медпункт. Ты пока все подготовь и растолкай Скоморохова. Хватит уже ему спать, пусть помогает обживаться на новом месте.

— Поля, — окликнула Валя, — ты же не спала почти всю ночь. Может, я схожу?

Но Полина лишь покачала головой и пошла дальше. Ей важно было видеть бойцов своими глазами. Она хотела убедиться, что после этого мокрого перехода в болотной воде никто не слег с температурой. На болоте, в сырости, при постоянном недосыпе любая простуда могла перерасти в воспаление легких. А если начнется тиф… Она не хотела даже думать об этом.

— Я сама, — ответила Поля. — Это мой долг.

Первая палатка с бойцами стояла ближе всех к медпункту. Всего шагах в тридцати. В ней разместились шесть саперов из взвода лейтенанта Еремеева. Они уже успели заминировать на рассвете южный подход к лесничеству и только недавно вернулись. Когда Полина заглянула внутрь, там стоял запах мокрой одежды, сырой земли и еще чего-то кислого. Видимо, несвежих портянок, которые кто-то бросил сушить у входа.

— Товарищ старший санинструктор, вы к нам? — поднялся ей навстречу один из бойцов, молодой рыжеволосый парень с веснушками.

Веснушки покрывали все его лицо, делая паренька похожим на несмышленого деревенского подростка, который попал на войну, но никак не мог повзрослеть.

— Хочу проверить, как вы тут, здоровы ли? — сказала Полина, присаживаясь на какое-то бревнышко возле входа в большую палатку. — Как ноги? Сильно намочили?

— Ноги? — переспросил рыжий, пожав плечами. — Ноги мокрые. Как у всех.

Полина потребовала:

— Покажи.

Он снял влажный сапог, и она увидела, что кожа на ступнях побелела и сморщилась от долгого пребывания в воде.

— Надо сушить. Ноги и сапоги. Немедленно, — сказала она строго. — Если не просушите сейчас, как следует, через пару дней начнется грибок. А потом и воспаление, траншейная стопа. На болоте с больными ногами много не навоюешь и далеко не уйдешь.

— А с кем воевать? — спросил изнутри второй боец, постарше. — Кругом болото. Немцы сюда даже не подойдут. Да и подходы мы уже заминировали. Если только их самолеты прилетят, да бомбить станут. Тогда отсюда не убежишь, если только в болоте утопиться…

— А вы и не убегайте, — ответила Полина. — Вы защищайтесь. Стреляйте по самолетам, если прилетят. А ноги должны быть сухими. Это приказ. Я буду проверять.

Они переглянулись. Веснушчатый усмехнулся, а тот, что постарше, проговорил с улыбкой:

— Вы такая строгая девушка, товарищ старший санинструктор.

— Не строгая, — ответила она, открывая свою санитарную сумку. — Просто хочу, чтобы вы не болели. Держите.

Она протянула им витамины и чистую белую полосу, отрезанную от простыни, вместо полотенца. Потом произнесла:

— Вытирайте ноги насухо. Сушите портянки и сапоги у костра. Принимайте витамины и пейте горячее. Если кто заболеет, — я лично буду лечить уколами в попу.

Бойцы заулыбались. Один из них внезапно закашлялся, прикрывая рот ладонью, и Полина насторожилась.

— Ты, — указала она на него. — Иди-ка сюда. Как фамилия?

— Рядовой Белкин, — представился молодой сапер.

Он вылез из палатки, и она приложила руку к его лбу. Температура была, но небольшая. Может, тридцать семь и два. Не больше. И Полина успокаивала себя: «возможно, от переутомления».

— У тебя кашель, — сказала она. — Пей горячее. И закутайся. Грейся у костра и суши сапоги.

— Есть, — хрипло ответил он.

Полина вышла из палатки и пошла к следующей. За ней, как тень, двинулся Афганец. Пес откуда-то появился, вильнул хвостом и пошел рядом, словно знал, что она сейчас будет обходить всех остальных бойцов отряда.

— Ты тоже со мной? — спросила она овчарку. — Хочешь проверить, все ли здоровы?

Пес посмотрел на нее умными глазами, давая понять, что собирается ее охранять. Потому что чувствует: враги близко.

Утро над Кривым болотом вставало медленно, неохотно. Туман все еще висел над водой, цепляясь за коряги, застревая в кустах, превращая мир в бесконечное серое марево. Бойцы собрались у большого костра, на котором на треноге был подвешен походный котел, а повар Алиханов, — по совместительству снайпер из отделения Чодо Баягирова, — раздавал горячую кашу, сдобренную тушенкой.

Кто-то сидел на пеньках и на бревнах, кто-то просто присел на корточки, грея руки над огнем. Кто-то, съев свою порцию каши, жевал сухарь, кто-то курил, пряча цигарку в ладони по диверсионной привычке, хотя опасности скрытного подхода неприятеля пока не было. Пахло дымом, болотной сыростью и прелой травой. А грохот канонады фронта, грохочущего за лесом, по-прежнему служил звуковым фоном.

Комиссар Вербицкий вышел вперед, встал так, чтобы его было видно всем. Он поправил фуражку и откашлялся. Правая его щека начала подергиваться, — тот самый нервный тик, который появился у него после боев в Мончаловском лесу зимой, когда они попали в окружение и несколько суток пробивались к своим по замерзшему болоту, теряя людей в снежной круговерти, где немцы косили их из пулеметов, а минометные мины рвали повозки с ранеными. Сам Вербицкий считал, что эта особенность появилась у него после того яростного боя, когда на его глазах немцы давили красноармейцев танками, а никаких противотанковых средств не осталось… Как бы там ни было, а с тех пор щека у комиссара подергивалась, если он волновался. Особенно заметно это становилось, когда он уставал.

Он глубоко вздохнул, стараясь унять внутреннее волнение, и начал:

— Товарищи бойцы! Товарищи командиры! Мы собрались здесь, в этом трудном месте, чтобы выполнить боевую задачу. Мы — бойцы Красной Армии! За нами — наша Родина! За нами — партия и товарищ Сталин! Мы не имеем права отступать, потому что… — он запнулся, щека дернулась, — потому что враг должен быть уничтожен!

Он говорил громко, с пафосом, но слова его звучали неестественно, как заученный текст, который он повторял сотни раз на митингах и собраниях. Голос его дрожал не то от волнения, не то от усталости. Вербицкий выглядел осунувшимся: под глазами залегли темные круги, щеки ввалились. На шинели — пятна болотной грязи, которую он не успел отчистить. Он держался прямо, но пальцы его левой руки судорожно теребили начищенную пряжку ремня.

— Товарищ комиссар, — раздался голос одного из бойцов. Это был тот самый сапер, с которым полчаса назад беседовала Полина о мокрых ногах. Он стоял, опершись на винтовку «СВТ-41», и смотрел на комиссара скептически. — Мы тут на болоте сидим. Кругом — трясина. Если немцы устроят авианалет, куда нам бежать?