Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 562

Теперь ошибиться было невозможно: она меня обнюхивала. Причем делала это с той естественностью, с какой обычный человек мог бы рассматривать незнакомца при первой встрече.

Только взгляд ее постепенно менялся. Недавняя мягкая насмешка исчезла. Глаза сузились, сделались внимательнее и острее. В них появилось что‑то слишком сосредоточенное, почти звериное.

Я невольно вспомнил лису у дороги. Вот теперь сходство стало очевидным.

Девушка продолжала двигаться по дуге, а я медленно поворачивался вслед за ней, не позволяя оказаться у меня за спиной. Она сделала еще один шаг. Я повернулся. Еще один. Я снова последовал за ней взглядом. Наконец девушка остановилась. Посмотрела на меня.

Потом на мои ноги, которые вместе со всем остальным телом продолжали исправно разворачиваться вслед за ней. В ее лице мелькнуло понимание.

– А‑а… – Она виновато развела руками. – Простите.

Я ничего не ответил.

– Правда, простите, – повторила она уже серьезнее. – Я давно не была в этом виде.

– В человеческом?

Она задумалась.

– В таком.

Разница, видимо, существовала, но пояснять ее девушка не собиралась. Она опустила руки и немного смущенно поправила край сарафана.

– Наверное, стоило потренироваться до того, как мы увидимся снова.

Я посмотрел на нее и на всякий случай уточнил:

– Потренироваться?

– Ходить. Говорить. Не нюхать собеседника.

Последнее она произнесла после небольшой паузы. Я не выдержал и улыбнулся.

– Последнее было бы особенно полезно.

Она тоже улыбнулась, но теперь немного виновато.

– Я уже поняла.

Напряжение чуть ослабло. Совсем чуть‑чуть.

Я заставил себя опустить плечи и разжал пальцы, хотя внутри по‑прежнему оставался собранным. Ветер ощущался где‑то совсем рядом, готовый откликнуться, если понадобится.

Митрич сказал, что она не желала мне зла. Я ему верил. Но доверие к словам старого лешего и желание добровольно подставить спину существу, которое минуту назад обнюхивало меня как потенциальную добычу, все‑таки были разными вещами.

Девушка, кажется, заметила перемену.

– Вы меня боитесь?

– Скажем так: я стараюсь относиться к вам с уважением.

Она тихо рассмеялась.

Я тоже позволил себе улыбнуться.

– К тому же я не собираюсь вас провоцировать.

Смех оборвался.

– Провоцировать?

– Вашу звериную сущность.

Девушка уставилась на меня. Я уже успел пожалеть о формулировке, когда уголок ее губ дрогнул.

– Звериную сущность, – повторила она.

– Неудачно прозвучало?

Она покачала головой:

– Нет, что вы. Наоборот, очень по‑человечески.

Я не понял, комплимент это или нет.

– Тогда будем считать, что я просто не хочу снова быть укушенным.

Мы снова замолчали. Теперь девушка стояла спокойно, больше не пыталась меня обходить и, кажется, действительно старалась вести себя так, как, по ее представлениям, должен вести себя человек.

Получалось у нее неплохо. Если не считать того, что она все еще время от времени едва заметно втягивала носом воздух.

Я решил не обращать внимания. В конце концов, у каждого свои привычки.

Некоторое время мы просто смотрели друг на друга. Странное ощущение тревоги никуда не исчезло, но теперь к нему примешивалось любопытство. Я столько думал об этой встрече, столько пытался понять, кто приходит к старому колодцу и зачем оставил на мне метку, а теперь она стояла передо мной, и я вдруг понял, что не знаю даже самого простого.

– Кстати… – начал я и девушка вопросительно склонила голову. – Вы знаете, как зовут меня. А я до сих пор не знаю, как обращаться к вам.

Она чуть прищурилась, но на этот раз в ее взгляде не было ничего хищного. Скорее она пыталась понять, зачем мне это понадобилось.

– Вам обязательно нужно имя? – удивленно уточнила она. – Зачем?

Я пожал плечами.

– Так разговаривать удобнее. Особенно если мы собираемся продолжить знакомство без укусов.

Она ухмыльнулась. Я подождал, но ответа не последовало.

– Или это тоже из тех вещей, о которых мне пока не положено спрашивать?

Девушка отвела взгляд и провела пальцами по длинной пряди, лежавшей на плече. Движение вышло неожиданно человеческим и почему‑то немного смутило меня сильнее, чем ее недавняя привычка принюхиваться к собеседнику.

– У меня три имени, – наконец сказала она. – По крайней мере, из тех, что я знаю.

Я нахмурился. Фраза прозвучала странно. Не так, словно девушка скрывала остальные, а будто действительно не была уверена, существовали ли другие имена вообще.

– Двумя меня называли в разное время, – пояснила она, заметив мой взгляд.

– Люди?

Она не ответила сразу. Ее пальцы замерли на волосах.

– Двумя – люди.

Мне показалось, что за этой короткой фразой скрывается куда больше, чем она собиралась рассказывать. Но после разговора с Митричем я слишком хорошо помнил его слова о чужом праве молчать, поэтому удержался от следующего вопроса.

– Значит, как минимум одно человеческое имя у вас все‑таки есть?

Девушка кивнула.

– Василиса.

Имя прозвучало просто и даже неожиданно привычно. Я почему‑то ожидал чего‑нибудь более необычного. После лисьего облика, укуса, следов возле старого колодца и всех недомолвок Митрича имя Василиса казалось почти слишком человеческим. И все же оно ей подходило.

– Василиса, – повторил я.

Что‑то изменилось. Еще мгновение назад она смотрела на меня спокойно, но теперь улыбка исчезла. По лицу скользнула тень, взгляд будто на мгновение провалился куда‑то далеко отсюда. Василиса опустила глаза. Губы ее шевельнулись. Она что‑то прошептала. Я услышал только несколько звуков, слишком тихих, чтобы сложить их в слова.

– Что?

Она не ответила. Несколько мгновений стояла неподвижно, и впервые за все время нашей встречи мне показалось, что она видит не меня. Что‑то другое. Кого‑то другого.

В этом было столько внезапной, совершенно не подходящей ей отстраненности, что я невольно сделал движение вперед.

– Василиса?

Она резко вскинула голову. Перемена произошла мгновенно. Тень исчезла, а взгляд снова стал ясным, острым и внимательным.

– Василиса, – повторила она уже уверенно.

Будто не мне отвечала. Будто напомнила это самой себе. А затем усмехнулась. Между губ показались едва заметные кончики клыков. Небольшие, но достаточно заметные, чтобы я сразу вспомнил нашу последнюю встречу.

– Именно так меня звали люди, когда я была такой, – она легко коснулась ладонью груди, потом провела пальцами по сарафану. – В человеческом обличии.

Фраза прозвучала спокойно, и все же что‑то в ней меня зацепило. Не «когда я приходила к людям». Не «когда принимала человеческий вид». Именно – когда была такой.

Я задержал на ней взгляд, но Василиса уже улыбалась, словно ничего необычного не сказала.

– А второе имя? – спросил я.

– Здесь меня им не звали, – быстро ответила она.

– А третье? – зачем‑то продолжил расспрашивать я.

– Оно не человеческое.

– Лисье?

Она немного подумала.

– Можно сказать и так.

– И как оно звучит?

Василиса посмотрела на меня с неожиданным любопытством.

– Хотите услышать?

Она произнесла несколько тихих звуков. Я даже не сразу понял, что это и было имя.

В нем слышалось что‑то похожее на короткий зов, едва заметный щелчок языка и низкий звук, возникший будто не в горле, а глубже. Последняя часть и вовсе больше напоминала выдох.

Я моргнул.

– Это точно одно слово?

Она усмехнулась.

– Точно.

– Тогда у меня плохие новости. Я не понял даже, с какой стороны начинать его произносить.

– Ни с какой. Вы человек, – это прозвучало не как упрек. Просто как очевидное объяснение. – Человеку его не выговорить. У вас язык не так устроен.

Я машинально провел языком по зубам. Василиса проследила за этим движением и тихо рассмеялась.

– Не поможет. Звериное имя произносится иначе. Не только ртом.