Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 522
Они смотрели на него с добродушным снисхождением. Примерно так смотрят на молодого щенка, который каким‑то чудом вырвал у хозяина палку и теперь носится с ней по всему двору, страшно довольный собственной победой. Ругать его вроде бы надо, потому что палку никто не отдавал, но всерьез сердиться совершенно невозможно. Причем сам щенок об этом не подозревал.
– Чего? – насторожился Гаврила, заметив мою улыбку.
– Ничего.
– Вы как‑то странно смотрите.
– Вам показалось.
Морозов тоже начал понимать происходящее. Он перевел взгляд с Гаврилы на лесовиков, потом обратно и тихо усмехнулся.
– Похоже, приняли вас.
– Кто?
– Никто, – одновременно ответили мы с воеводой.
Гаврила нахмурился. Лесовик в кепке вдруг снял головной убор, почесал макушку и обратился ко мне:
– Хозяин велел лесничего до князя довести. Довели.
– Благодарю.
– Чего уж там.
Он снова надел кепку и добавил после короткого раздумья:
– Хороший лесничий. Молодой только.
– Это пройдет, – серьезно заверил его Дроздов и довольно улыбнулся.
Лесовик задумался.
– Пройдет, – согласился он. – Ежели не сожрут.
Улыбка медленно исчезла с лица Гаврилы. Морозов отвернулся, но я прекрасно видел, как дрогнули его плечи.
– Кто? – осторожно спросил новый лесничий.
Все трое лесовиков переглянулись.
– Да мало ли кто в лесу водится, – миролюбиво отозвался сидевший на земле.
После этого они снова посмотрели на Гаврилу с тем же теплым снисхождением, и мне вдруг стало совершенно ясно, что сожрать нового лесничего в северском лесу теперь будет не так‑то просто. По крайней мере, без разрешения Иволгина. А тот, похоже, уже успел признать Дроздова своим.
Глава 10
Допрос
Гаврила засобирался в обратный путь к дому. Я было решил возразить, но лесовики разом встали на ноги и один из них заявил:
– Мы отведем. Не извольте беспокоиться, княже.
– Благодарю, – я коротко поклонился и от этого жеста мужчины приосанились.
Дроздов же довольно заулыбался и направился к тропе, ведущей в лес. Но у деревьев внезапно резко шагнул в сторону и присел на пятки.
– Это же копотник! Годовалый! Совершенно свежий! Это же чудо, господа, – заворковал он.
Морозов покачал головой, всем видом показывая, что не готов нести ответственность за жизнь лесничего. Но иволгинские с важным видом закивали, подтверждая слова Гаврилы.
– Спелись, – резюмировал я и направился в сторону оставленной ранее машины. Воевода пошел за мной.
Всю дорогу я сидел, глядя в окно и думал, почему Платонов и не думал сбегать. Вместо этого, он добровольно сдался жандармам. И самое главное: куда он успел спрятать реликвию, раз ее при нем не нашли.
– Думаете, заговорит? – не отрывая взгляда от дороги спросил Морозов, когда авто въехало в город. И этот вопрос вырвал меня из раздумий.
– А зачем ещё добровольно идти к Зубову? – вопросом на вопрос ответил я и покачал головой. – Только расскажет ли он всю правду? Вряд ли такого как Платонов вдруг замучила совесть.
Воевода хмыкнул.
– Иногда люди сдаются, потому что понимают, что проиграли.
– Не похож он на проигравшего, – ответил я. – У него было полно времени сбежать из княжества. Тем более он прекрасно понимал, что мы не станем объявлять его в розыск через жандармерию. Так что он спокойно мог пересечь границу княжества и вести вполне легальную жизнь. Даже прятаться бы не пришлось.
Морозов ненадолго задумался, глядя на дорогу:
– Ваша правда, – с неохотой произнес он после паузы. – Он больше похож на человека, который уверен, что партия ещё продолжается.
– То‑то и оно, – согласился я и вздохнул. – Ладно, может быть в отделении хоть что‑то проясниться.
За окнами замелькали знакомые улицы, двухэтажные дома, лавки, мастерские. Но сегодня, город казался особенно шумным. На перекрёстках звенели трамваи, у магазинов разгружали товар, по тротуарам спешили люди. После тишины заброшенной деревни, этот гул словно навалился на меня.
Впрочем, скоро Морозов свернул с центральной улицы, и городской шум начал понемногу стихать. А вскоре за поворотом показалась знакомая ограда, за которой возвышалось строгое двухэтажное здание из тёмного кирпича. И Морозов остановил машину. Повернулся ко мне и произнес:
– Прибыли, мастер‑князь.
Я только кивнул, открыл дверь и вышел из салона. Морозов выбрался из машины следом и захлопнул дверь. И мы направились к зданию.
Чем ближе подходили к ведомству, тем лучше были заметны детали, которые отличали это место от обычного жандармского управления. На кирпичах были видны едва заметные знаки‑обереги, а статуи у фасада судя по количеству влитых в них силы, были не просто украшением, а стражами. А уже пройдя за ворота я понял, что охрана тут состоит не только из дежурившего на посту жандарма и паре круживших над территорией птиц, которых явно создали мастера‑природники, чтобы следить за периметром. Но и в защитном контуре, проложенном кем‑то из светлых.
Во дворе стояли несколько служебных автомобилей. У крыльца собрались сотрудники в синей форме жандармов. Они что‑то активно обсуждали, время от времени поглядывая в сторону входа.
Один из жандармов первым заметил нас. Тут же выпрямился, а спустя мгновение то же самое сделали остальные.
– Мастер‑князь, – поприветствовал он меня.
Я кивнул. Уточнил:
– Мастер Зубов на месте?
– Ждёт вас.
Я поднялся по ступенькам крыльца и потянул на себя тяжелую дверь. И мы вошли в холл. И я невольно замедлил шаг.
Над дверными проёмами были нанесены тонкие светлые знаки, едва заметные на штукатурке. В углах стояли небольшие металлические пластины с впаянными кристаллами, а вдоль плинтусов тянулась тонкая линия защитного контура. Я не знал назначения большей части этих приспособлений, но сила в них чувствовалась хорошо. Здесь явно постарались и синодские мастера, и светлые, и кто‑то из техников.
Зубов нашелся у стойки дежурного. Начальник отделения оперся ладонью на деревянную поверхность и негромко разговаривал с молодым жандармом, лет двадцати пяти, не больше. Тот был удощавый, коротко стриженный, в безупречно застёгнутом синем мундире. Перед ним лежал толстый журнал, рядом стоял телефон и несколько деревянных лотков с бумагами. Судя по выражению его лица, разговор шёл не самый приятный.
– Я ещё раз спрашиваю, – спокойно произнёс Зубов. – Кто разрешил перевести его в третью камеру?
– Я, мастер Зубов, – пролепетал дежурный.
– Почему?
Жандарм выпрямился ещё сильнее.
– Вторая была занята оборотнем из Каменного лога, – опустив взгляд, пробормотал он..
– А первая? – уточнил начальник ведомства.
– Синодники попросили оставить свободной.
– Для чего?
– Не сказали.
Бровь Зубова едва заметно дёрнулась.
– Прекрасно.
Дверь за нами захлопнулась и Зубов мгновенно повернул голову в нашу сторону. Выражение лица почти не изменилось, но раздражение в глазах стало чуть меньше.
– Николай Арсентьевич. Владимир Васильевич, – произнес он и мы направились к нему:
– Добрый день, Мастер Зубов, – ответил я.
Морозов кивнул.
Дежурный тоже заметил нас и тут же вытянулся:
– Здравы будьте.
– И вам… того же, – с улыбкой произнес я, остановился возле стойки и посмотрел на Зубова. – Что‑то случилось?
– Нет, – покачал головой начальник ведомства. – Всё в пределах обычного рабочего бардака.
Дежурный очень старательно сделал вид, что не услышал эту фразу. С тех пор, как Зубов отвлекся, он в принципе старался быть как можно более незаметным.
– Платонов? – уточнил я и Зубов сразу посерьёзнел.
– В камере, – ответил он. – Идемте.
С этими словами он бросил строгий взгляд на дежурного, который что‑то записывал в журнале, стараясь выглядеть так, будто разговор с начальником совершенно его не выбил из колеи. Судя по тому, как тряслась его рука, получалось не очень убедительно.