Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 523

А Зубов тем временем уже открыл внутреннюю дверь, за которой начинался коридор в глубину отделения.

– Пойдёмте, – повторил он. – Ваш знакомый ждёт.

И по тому, как именно он произнёс последнее слово, я понял: добровольное появление Платонова насторожило не только нас.

– Дежурный сперва решил, что обознался, – не оборачиваясь, произнес начальник отделения. – Потом Платонов сам документы предъявил и сообщил, что разыскивается нашим ведомством.

Морозов хмыкнул.

– Удобный подозреваемый.

– Мечта следователя, – согласился Зубов. – Ещё бы показания сам написал.

В коридоре уже не было той открытости, что в холле. Двери стояли чаще, на каждой висела небольшая табличка с фамилией или названием отдела. Навстречу нам прошёл молодой жандарм с папками под мышкой, следом за ним седой синодник в сером облачении, державший металлический чемодан с нанесёнными на крышку защитными знаками.

– Привыкаете друг к другу? – спросил я, кивнув вслед синоднику.

Зубов усмехнулся.

– Медленно, но неотвратимо, – согласился он. – Жандармы считают жрецов слишком осторожными, а жрецы жандармов – слишком самоуверенными.

Ближе к дальнему концу коридора людей становилось меньше, а защита – наоборот, заметнее. На стенах появились дополнительные знаки, над дверями висели небольшие металлические пластины, а светлые линии контура вдоль пола шли уже почти непрерывно.

Зубов остановился перед массивной дверью в конце коридора и положил ладонь на металлическую ручку:

– Когда службу создавали, выяснилось, что обычная камера хороша для обычного человека, – обернувшись к нам, пояснил он. – А если задержанный умеет через стену ходить, становиться дымом или растворяться в ближайшей луже – тут уже начинаются сложности. Вот Синод и помог. Идемте.

Он открыл дверь, и я заметил уходящую вниз лестницу.

– А это не нарушает права задержанных? – уточнил я, спускаясь вслед за начальником отделения.

– Синодники говорят, что нет, – не оборачиваясь, ответил Зубов. – Да и жалоб не поступало. Пока.

– А градостроители что говорят о перепланировке? – поинтересовался Морозов.

– И от них жалоб не было, – прозвучал меланхоличный ответ.

Мы спустились в узкий коридор. Кирпичная кладка была новой, поверх неё местами шли светлые металлические полосы, соединённые в простой геометрический рисунок. Возле некоторых дверей висели небольшие таблички с обозначениями, смысл которых я не понимал.

Мы прошли мимо нескольких закрытых дверей, за которыми царила тишина, и остановились у створки, рядом с которой сидел читающий газету жандарм. Увидев начальника, страж правопорядка тут же поднялся.

– Всё спокойно, – отчитался он.

– Как там наш задержанный? – уточнил Зубов. – Не буянил?

Жандарм покачал головой:

– Никак нет.

– Просил что‑нибудь?

– Воды только. От еды по‑прежнему отказывается.

– Его проверяли жрецы? – спросил я, и жандарм кивнул:

– Конечно. Никаких следов воздействия на разум не обнаружено.

– Вот оно что, – пробормотал я.

По всему выходило, что Платонов и правда действовал по своей воле и на свое усмотрение.

– К нему кто‑нибудь приходил? – поинтересовался Морозов. – Может быть, защитник. Или человек, который попытался бы договориться, чтобы его выпустили скажем… под залог?

За жандарма ответил Зубов:

– Подобные залоги у нас порицаются, Владимир Васильевич, – строго ответил он, глядя на воеводу.

– Понимаю и всецело одобряю, – согласился Морозов. – Но… приходили или нет?

– Никого у него не было, – буркнул начальник нового отделения.

Мы с воеводой переглянулись. Бросающий Кости действительно отказался от Платонова. Договор был расторгнут и покровительства больше не существовало. Вот только сам Платонов, похоже, не слишком по этому поводу переживал.

– Его уже допрашивали? – уточнил я.

– Только установили личность и зафиксировали добровольную явку. Он сказал, что сперва хочет поговорить с князем. Вот я за вами и послал.

Морозов усмехнулся:

– Ясно. Ну, давайте побеседуем.

Он кивнул жандарму, но тот сперва покосился на Зубова. И только после разрешения начальника отдела, отпер дверь. Потянул на себя противно заскрипевшую створку, и от этого звука я невольно поморщился.

Воевода первым шагнул в камеру. Я последовал за ним. Застыл на пороге, ожидая, пока глаза привыкнут к полумраку, и осмотрелся.

Камера была небольшой. Отгороженный стеной угол, в котором, очевидно была уборная, рядом небольшой, прикрученный к полу умывальник. Кровать у противоположной стены, да небольшое окно под самым потолком, которое пропускало скудный свет.

Платонов неподвижно сидел сидел на кровати, глядя в пол и едва мы вошли, он поднял голову и уставился на нас. И заметив на себе его взгляд, я замер. Потому что за последние дни в моей памяти закрепился другой его образ. Холодный, уверенный исполнитель желаний, за спиной которого была сила Древнего, и даже если сам Бросающий Кости не вмешивался напрямую, это чувствовалось.

Сейчас ничего подобного не было. На нём была обычная серая рубашка и такие же серые брюки. И только присмотревшись, я заметил на одежде вышитые охранные знаки, которые наверное гасили силу старшего народа.

Платонов криво усмехнулся. И я заметил, что выглядел он уставшим. Волосы были растрепаны, а под глазами залегли тени. Но сломленным он не выглядел. А в его взгляде я видел всё ту же неприятную уверенность.

– Добрый день, Николай Арсентьевич, – произнёс он. – Рад, что вы так быстро приняли мое приглашение о встрече, отложив все свои несомненно важные княжеские дела.

Его взгляд переместился на Морозова.

– Владимир Васильевич, – с усмешкой произнес он и кивнул. Воевода нахмурился и я заметил, как в его глазах мелькнул гнев. Впрочем, Морозов быстро совладал с собой:

– Рад, что память не отшибло, и вы помните, как меня зовут, – произнес он.

– На память пока не жалуюсь, – ответил Платонов.

Я остановился посреди комнаты, напротив задержанного. Морозов остался возле стены. И на несколько секунд мы молчали.

– Итак, – начал я. – Вы добровольно пришли в Службу.

Платонов развел руки:

– Как видите. Совесть замучала.

Он вдруг застыл, по‑собачьи втянул носом воздух и лукаво улыбнулся. Склонил голову и взглянул на меня:

– Вижу, вы уже были в доме моей матушки, – протянул он. – Нашли тайник?

– Это было несложно, – ответил я. – Очень вы уж там натоптали:

Платонов только равнодушно пожал плечами:

– Я и не пытался скрываться. Всего‑лишь заглянул в свой старый дом, чтобы забрать принадлежащее моей семье имущество. Впрочем, Илья наверняка уже рассказал вам всю мою родословную. Старик наконец решил вспомнить прошлое.

Он произнес это таким тоном, будто речь шла о доме или земельном участке, который по ошибке записали на другого владельца.

– И что вы думаете делать теперь? Бросающий Кости решил расторгнуть с вами договор.

– Это было логично, – ответил Платонов. – Мы работали, пока наши интересы совпадали, А теперь…

Он посмотрел мне в глаза и холодно добавил:

– Договор больше не имеет силы.

В его словах не было злости или обиды. Будто речь шла о прекращении обычного делового соглашения.

– Вы лишились его покровительства, – заметил Морозов.

– Зачем вы говорите очевидные вещи? – спокойно уточнил Платонов.

– И вас это не беспокоит? Теперь остались совсем один.

– Я большую часть жизни был один, Владимир Васильевич. Для меня это нормально.

Он произнёс это настолько спокойно, что я впервые подумал: возможно, именно поэтому разрыв с Древним действительно ничего для него не менял. Или заключенный просто умел очень хорошо скрывать беспокойство.

Я кивнул:

– Хорошо. Вы вернулись за наследством. А нападение на дороге тоже было семейным делом?

Платонов не сводил с меня глаз. И если честно, я ждал попыток оправдаться, свалить все на Бросающего Кости, или на исполнителей, которые перестарались. А Платонов хотел просто меня напугать. Но ответ меня удивил: