Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 415

Вера Романовна опустила взгляд на бумаги и погладила слегка помятый лист бумаги.

– Я не выходила из кабинета, – призналась она. – И не слышала, что вы уже вернулись.

В голосе её прозвучало смущение. Она говорила так, будто извинялась не за проступок, а за чрезмерное усердие, из‑за которого упустила что‑то важное. На лице её снова появилась привычная собранность, но после недавней растерянности она казалась почти домашней.

– Как прошла встреча? – спросила она, уже почти вернувшись к деловому тону.

Я прошёл к столу опустился в кресло, откинулся на спинку, позволяя спине расслабиться. Вера меня не торопила. Просто сидела напротив и слегка склонив голову со свойственным ей терпением ожидала рассказа.

Я кратко пересказал девушке произошедшее, стараясь не увязнуть в подробностях. Вера слушала внимательно, не перебивая. Только иногда чуть приподнимала бровь. А иногда я замечал, как ее рот чедва заметно приоткрывался от удивления. Когда я дошёл до момента, когда сестра попросила у Иволгина назвать свое имя, а потом назвала его лицемером, губы Соколовой едва заметно дрогнули.

– Она назвала его лицемером? – уточнила Вера, и в голосе её прозвучало сдержанное восхищение.

– Она говорила о нем, – поправил я, невольно усмехнувшись. – Как Марина потом объяснила, это разные вещи.

Вера опустила глаза, но улыбку всё же не скрыла. И от этой улыбки в груди снова дрогнуло сердце. И я не знал, что делать с этим странным ощущением. Захотелось оставаться рядом с Верой дольше, говорить медленнее, рассказывать подробнее, только бы она вот так слушала, чуть склонив голову, с живым блеском в глазах смотрела на меня.

– Ваша сестра смелая, – сказала Соколова наконец.

– Упрямая, – мягко поправил ее я. – Это у нас семейное. Просто у неё получается выглядеть при этом более красивой. И за это ей прощалось очень многое. Что не простили бы мне.

– Красота страшная сила и очень сильное оружие, – согласилась Вера и подняла на меня взгляд, в котором мелькнуло что‑то тёплое, совсем обычное, человеческое. Без золота, без морока, без чужой хищной глубины. И мне снова стало легче убедить себя, что всё прежнее мне только привиделось. Полутьма, усталость, долгий поход по лесу и усталость просто сыграли со мной злую шутку.

– Напрасно она так, – нахмурилась девушка, возвращая меня в реальность. – Лешие недолюбливают всё человеческое. Да и к людям тоже относятся… мягко говоря, настороженно.

– К Марине он с самого начала отнёсся с особенной неприязнью, – заметил я. – Настороженности там не было.

Произнёс это спокойно, но сам снова вспомнил, как Иволгин посмотрел на сестру в нашу первую встречу. Не просто настороженно и недовольно, как смотрят местные на любого столичного гостя. В его взгляде была неприязнь, которую он даже не пытался скрыть. Хотя личного между ними ничего ещё не успело случиться. Вроде бы.

– Наверно, потому что она из столицы, – пожала плечами Вера. – Столица в Северске означает что‑то вроде дурного диагноза.

– Взять вот, к примеру, Губова, – охотно добавил я, и девушка улыбнулась:

– Ну, не настолько дурного, – ответила она.

– Вы тоже из столицы, – возразил я. – А между тем в тот день, когда решили пройти через лес к нашему особняку, вас проводили, выдали лапти и не обидели.

История с её первым появлением у княжеского дома до сих пор казалась мне примечательной. Вера Романовна тогда пришла не просто так, а словно Северск сам провёл её нужной дорогой. По местным меркам это, пожалуй, уже считалось почти радушным приёмом.

Соколова вздохнула. Звук вышел почти смущённым. Она опустила взгляд на бумаги, но я заметил, как на губах её мелькнула едва заметная улыбка. Видимо, вспомнила то самое первое появление у княжеского дома.

– Это было… необычно, – признала она после паузы.

Она сказала это так аккуратно, что я едва удержался от улыбки. Вера Романовна вообще обладала удивительным даром подбирать слова так, чтобы не оскорбить даже воспоминание. Хотя я сильно подозревал, что в тот день она мысленно называла происходящее куда ярче и явно не стесняясь в выражениях. Возможно, даже не один раз.

Она откинула со лба непослушную прядь волос, снова взглянула на меня и добавила уже тише:

– Но меня встретили иначе. Не как угрозу. Скорее как заблудившуюся городскую дурочку, которую нужно довести до дома, пока она не утонула в ближайшей канаве. Или не залезла в болото.

– Судя по тому, что вам выдали лапти, – заметил я, – лесовики отнеслись к делу со всей серьёзностью.

Вера посмотрела на меня строго, но в глазах её мелькнуло тепло.

– Зато благодаря их обуви я дошла.

– И остались, – негромко заключил я.

Слова вышли сами собой, тише, чем следовало бы. В кабинете на мгновение стало слишком спокойно. Вера не отвела взгляда. И мне снова стало не по себе от этого странного чувства, которое поднималось в груди рядом с ней. Будто всё важное происходило не в лесу, не в беседке с лешими, не у княжеского стола, а здесь, в полутёмном кабинете, между стопками бумаг, недосказанными словами и её внимательным взглядом.

– Осталась, – повторила она наконец.

И почему‑то от этого короткого слова в комнате стало теплее.

– Быть может, меня вспомнили, – предположила Вера с осторожностью, словно девушка боялась спугнуть собственную мысль. – Я ведь родилась в Северске. И гуляла когда‑то с дедушкой по этим лесам. А у лесовиков отличная память. Они хорошо запоминают людей. И их намерения, с которыми люди пришли в их лес.

Она посмотрела куда‑то мимо меня, будто глядела не на стены кабинета, а туда, в прошлое, где ещё жила девочка с косичками, упрямым характером и маленькой ладонью, крепко сжимающей руку дедушки. Я почти увидел их на лесной тропе: старика, который знает, где лучше не сходить с дороги, и ребёнка, которому всё вокруг кажется немного волшебным. Шорохи в траве, тень между деревьями, птичий крик в кронах деревьев, корни под ногами, которые похожи на пальцы древнего существа. Всё это для местного ребёнка не было сказкой. Просто мир так устроен. А потом взрослые почему‑то начинают объяснять, что мир должен быть проще.

– Конечно, после того, как я уехала с матушкой, то постепенно забыла о местных чудесах… – продолжила Вера и вдруг запнулась.

Улыбка исчезла с её губ не сразу, словно её осторожно стёрли. Девушка нахмурилась, и между её бровями залегла тонкая складка. Секретарь опустила взгляд на разложенные перед собой бумаги, глядя в одну, только ей видимую точку, пытаясь уловить что‑то важное, что ускользало от памяти.

– Странно, что я забыла обо всём, когда покинула Северск, – сказала она с едва заметной хрипотцой. – И не сразу вспомнила. Только когда прошло время.

В её голосе появилось недоумение. И мне показалось, что эта мысль задела её сильнее, чем она хотела показать.

Я некоторое время молчал, глядя на неё. Вера сидела передо мной красивая, сосредоточенная, ранимая, и от этого её растерянность казалась особенно трогательной. Хотелось сказать что‑то правильное, чтобы она перестала хмурится, чтобы снова улыбнулась.

– Может быть, этому есть простое объяснение, – предположил я наконец. – Вы были ребёнком. А после того как долго прожили в обычном мире, все местные чудеса стали казаться сказками. В конце концов, человеческая память странная штука..

– Наверно, так и есть, – Вера неуверенно пожала плечами.

Девушка рассеянно провела пальцами по обложке блокнота. Я видел, что моё объяснение её не убедило окончательно. Меня оно тоже не устроило, но лучшего у меня не было.

– Губов решил остаться здесь, – сменил я тему.

– Он и мне об этом сказал, – Вера усмехнулась и пожала плечами. – я выдала ему книгу о Северских традициях.

– Без рассказов о старшем народе? – насторожился я.

– Без них, – успокоила меня девушка. – Но он заявил мне, что хочет остаться здесь жить.

– Думаете, что это не блажь? – уточнил я, закинув ногу на ногу.

– Он странный, – осторожно ответила Соколова, – даже по меркам столичного гостя. Но мне показалось, что он ищет свое место в жизни. Ищет возможность проявить себя. В своем прежнем мире он был всего лишь винтиком, сыном своих родителей. От него ничего толком не зависело. А здесь у него появился шанс стать кем‑то настоящим. Сделать что‑то свое.