Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 362

Я медленно выдохнул. И поймал себя на мысли, что, быть может, я смог бы ему помочь. Избавить от хвори. Эта мысль пришла неожиданно, но зацепилась крепко.

Потому что меня всё сильнее терзало подозрение: его недуг не был обычной болезнью. Слишком уж многое в Северске не подчинялось привычным законам, чтобы верить в простые объяснения. Я посмотрел на деревья внимательнее. Ветер едва заметно шевелил листву, и на мгновение показалось, что лес наблюдает в ответ.

Учитывая, что в Северске не бывает ничего обычного, удивляться течению собственных мыслей уже не приходилось. Скорее наоборот. Я начинал к ним привыкать.

Размышления прервало какое‑то движение, которое внезапно почудилось мне между стволов. Сначала едва заметное, словно ветер чуть сильнее качнул ветви. Но в этом было что‑то неправильное. Неестественное. Я напрягся, всматриваясь внимательнее, и в следующую секунду уже был на ногах.

Кресло тихо скрипнуло за спиной. Ладонь сама собой наполнилась силой: знакомое ощущение, как если бы воздух вдруг стал плотнее и послушнее. Потоки ветра закрутились между пальцами, едва заметные глазу, но ощутимые кожей.

Я шагнул вперёд, не сводя взгляда с леса.

– Вы собираетесь на меня напасть? – послышался издевательский голос.

Я едва не выругался. Раздражение пришло быстрее, чем страх.

С пальцев я тут же стряхнул проснувшуюся силу. Ветер рассеялся, словно его и не было, оставив после себя лишь лёгкую прохладу. Потому что нападать на лешего в мои планы не входило. Если только я не собирался сегодня же проверить, насколько крепко держусь за собственную жизнь.

У калитки стоял Иволгин. Он появился там так же естественно, как появляется тень, когда солнце меняет угол. Ни шагов, ни звука не раздалось, просто леший оказался на месте, словно был там всегда.

Он чуть склонил голову к плечу, разглядывая меня с тем самым выражением, в котором насмешка и любопытство переплетались так тесно, что их уже невозможно было разделить.

Будто ждал, что я приглашу его. Я едва заметно усмехнулся уголками губ. Мы оба понимали, что Иволгину это не нужно. И дело было не только в том, что разрешение приходить у молодого лешего осталось ещё со времён правления старого князя. Дело было в другом.

Каждую ночь тени его леса ложились на поместье, медленно, но неотвратимо накрывая его, словно напоминая, кому на самом деле принадлежит местная земля.

А значит, эта территория никогда не была только человеческой. И мы оба об этом прекрасно знали.

– Проходите, – сказал я и махнул рукой, приглашая гостя.

Жест получился скорее формальным, лишь дань вежливости, а не необходимость.

Иволгин кивнул и толкнул калитку. Та тихо скрипнула, поддавшись его руке, и леший вошёл во двор так спокойно, будто возвращался к себе, а не приходил в чужие владения. Но стоило ему сделать первый шаг по дорожке, как выражение его лица заметно изменилось. Гость поморщился.

Шёл он осторожно, почти выверяя каждый шаг, будто под ногами у него была не обычная земля, а что‑то куда менее дружелюбное.

Со стороны это выглядело странно. Даже немного нелепо: высокий, уверенный в себе леший, который вдруг начинает идти так, словно под ним рассыпано стекло, а ступать приходится босыми ногами.

– Кто надоумил только… – пробормотал он едва слышно.

В голосе его звучало раздражение, сдержанное, но вполне искреннее. Гость поднялся по ступеням на веранду и лишь там позволил себе выпрямиться, словно сбросил с плеч неприятную тяжесть.

Я нахмурился.

– Что не так?

Иволгин бросил на меня короткий взгляд, в котором мелькнуло что‑то вроде усталого недоумения.

– Ваш дворовой рассыпал песок с железной стружкой, – нехотя пояснил он.

Пришлый сказал это так, будто сам факт существования подобной защиты вызывал у него искреннее недовольство. Я удивлённо приподнял бровь.

– Вам это вредит?

Леший посмотрел на меня с сомнением. Он даже на секунду нахмурился, словно пытался понять, серьёзно ли я задаю этот вопрос, или просто решил пошутить. Потом тихо хмыкнул.

– Всё время забываю, что вы ничего не смыслите в старшем народе, – произнёс он, даже не пытаясь скрыть лёгкой насмешки. Затем отвёл взгляд в сторону леса, который темнел за оградой, и добавил уже спокойнее:

– Железо для нас… неприятно.

Слово он подобрал слишком мягкое для того, как гость шёл по дорожке всего минуту назад.

– Неприятно, – буркнул я и усмехнулся. – Но теперь буду знать, что железо вы не любите.

Иволгин скосил на меня взгляд, в котором мелькнуло что‑то вроде снисходительного терпения.

– Не всякое, – нехотя пояснил он, чуть повёл плечом, словно всё ещё ощущал на себе следы пройденной дорожки. – Кусочки калёного железа жалят, как укусы муравьёв.

Он на секунду задумался, подбирая сравнение, и добавил с той же невозмутимостью:

– Ну, если бы меня кусали муравьи, то ощущалось бы именно так. Наверное.

Я невольно хмыкнул.

– И как сильно они кусаются? – осведомился я, скорее из любопытства, чем из реального интереса.

Просто чтобы разговор не повис в воздухе. Иволгин повернул ко мне голову и с готовностью предложил:

– Могу продемонстрировать при случае.

Сказано это было так ровно, что на мгновение я даже не понял, насмехается он или говорит всерьёз. Я прищурился, вглядываясь в его лицо. И только потом заметил лукавые искры в золотистых глазах.

– Шутите? – недоверчиво уточнил я.

Леший криво улыбнулся.

– А вы догадливый, Николай Арсентьевич, – произнёс он с лёгкой насмешкой. – Особенно для человека.

Иволгин чуть повернулся, опёрся плечом о перила веранды и перевёл взгляд на двор, словно оценивая его по‑своему, не так, как это делали люди.

– Но всё же… – добавил он уже спокойнее, – хотелось бы знать, зачем дворовой устроил тут такую ловушку для нечисти.

Гость произнёс это без упрёка, но с явным интересом. И, как мне показалось, с долей осторожного недовольства, которое он даже не пытался скрыть до конца.

Мне подумалось, что не так уж часто я слышал подобное определение для старшего народа. Слово «нечисть» звучало у Иволгина спокойно, почти буднично, без привычного для людей оттенка брезгливости или страха. Пожалуй, только Морозов позволял себе говорить также – без лишних эмоций, словно речь шла не о чём‑то потустороннем, а о соседях, с которыми просто приходится считаться.

От этой мысли я невольно вспомнил наш последний разговор с лешим. Тогда он говорил почти тем же тоном.

– Он ведь и сам страдает от этой крошки, – продолжил Иволгин, словно читая мои мысли.

Провёл пальцами по перилам, будто проверяя их на прочность, и чуть скривился.

– Хотя всякая нечисть, которая обитает рядом с человеком, становится менее восприимчивой к вашим вредным добавкам.

Я нахмурился.

– Добавкам? – переспросил я.

Слово прозвучало странно. Слишком уж обыденно для того, о чём шла речь. Леший чуть повернул голову. Неторопливо пояснил

– Всё, что далеко от природы, для нас чуждо. Хотя… некоторые настолько очеловечились, что перенимают ваши привычки.

Он усмехнулся уголками губ.

– В том числе и дурные.

Я задумался на секунду.

– Вы про то, что Митрич не расстаётся с трубкой? – предположил я.

Иволгин тут же отмахнулся, словно я сказал что‑то не к месту.

– Это как раз не ваше, – бросил он. – Трубки с дымом – наше изобретение.

Гость сказал это со спокойной уверенностью, которая не оставляла места для спора.

– И для старшего народа эта привычка не опасна.

Я невольно приподнял бровь.

– Неужели?

Леший посмотрел на меня чуть внимательнее, будто решал, стоит ли объяснять очевидное.

– Или вы и вправду считаете, что Митрич стал бы себя травить? – спросил он с лёгкой насмешкой. – Намеренно?

Иволгин покачал головой.

– Такими глупостями занимаются только люди.

Слова прозвучали спокойно, без злобы, но в них было достаточно иронии, чтобы я невольно усмехнулся.