Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 357

Мы вышли в коридор и почти сразу ускорили шаг, нагоняя Романа Победовича. Он шёл впереди, не оглядываясь, будто дорогу ему подсказывали собственные мысли, в которых директор заповедника сейчас явно блуждал куда глубже любого леса. Наши шаги глухим эхом отдавались в тишине коридора.

– Вы же понимаете, что теперь мы в долгу у мастера Феоктиста? – чуть наклонившись ко мне, тихо уточнил Морозов. – При случае он обязательно напомнит нам об этом.

Я усмехнулся и произнес:

– Думаю, что так и будет. Он не из тех, кто забывает оказанные услуги. Иначе он не занял бы кресло в Высоком Перевесе. Впрочем, здесь это будет весьма заслуженно. Мастер‑старший жрец постарался и превосходно выполнил то, что от него требовалось.

Воевода покачал головой:

– Можно было просто сдать его в дом скудоумия. Вышло бы проще и дешевле. Да и видно же, что человек хвор на ум.

Я на секунду задержал взгляд на спине Губова, который всё так же уверенно двигался вперёд, хотя в этой уверенности уже ощущалась не прежняя решимость, а скорее попытка удержаться на ногах.

– Это могла бы опротестовать семья. И начались бы долгие судебные разбирательства. А каждое заседание попадало бы в прессу. Поднялся бы шум, что директор Северского заповедника вдруг сошел с ума и бредит про леших и домовых. Это лишнее внимание, Владимир Васильевич. А так все прошло тихо. В общем, оно того стоило. Наверное.

Морозов с сомнением взглянул на меня и покачал головой:

– Может быть, и так, мастер‑князь. Может быть, и так. Только вот в доме скудоумия ему было бы безопаснее.

Он произнёс это спокойно, без возражения, но и без согласия. Как тот, кто привык оценивать результат не по первому впечатлению.

Я искоса посмотрел на него.

– Считаете, что Роман Победович всё ещё готов проповедовать старшему народу?

Воевода коротко хмыкнул.

– Время покажет, – ответил он сдержанно. А затем чуть прищурился, наблюдая за идущим в нескольких шагах впереди Губовым.

– Не стоит недооценивать человека, который поставил перед собой цель спасти тех, кому это спасение вовсе не нужно, – медленно произнес он, и слова прозвучали спокойно, без пафоса, но в них чувствовался опыт. – И уж тем более, если он возомнил эту цель смыслом всей жизни. Такие идеи просто из головы не уходят. Мастер Феоктист дал ему пищу для раздумий, только что там надумает наш столичный гость одному Всевышнему известно.

Я нахмурился. Взгляд сам собой снова вернулся к фигуре директора заповедника, который по какому‑то недоразумению, нелепому стечению обстоятельств оказался в Северске, а княжество его не приняло. Столичный гость шёл ровно, не спотыкаясь, но слишком уж сосредоточенно, будто внутри него продолжался разговор, куда более важный, чем всё, что было сказано вслух.

И я нехотя кивнул. Потому что привык доверять мнению прозорливого воеводы. И потому что в глубине души уже понимал: этот разговор в кабинете Феоктиста вряд ли стал для Романа Победовича окончательной точкой. Морозов был прав, и эта беседа вполне могла сыграть с Губовым еще одну злую шутку. И кто знает, куда эта шутка способна его привести.

– Нам надо отрядить кого‑то приглядывать за гостем, – продолжил Морозов, словно вслух подхватив ту самую мысль, которая и у меня уже начала складываться.

Он говорил негромко, не отрывая взгляда от Губова, но в голосе его звучала привычная деловитость, с которой он обычно распределял задачи, не оставляя места для сомнений.

– Лучше всего с этим справится ваша сестра, – продолжил он.

Я чуть повернул голову, посмотрел на него внимательнее. Удивленно уточнил:

– Марина?

– Она самая, – кивнул воевода.

Воевода на секунду задумался, подбирая слова, и добавил уже с лёгкой усмешкой:

– Она умеет быть очень убедительной, когда нужно.

Я хмыкнул.

– Это вы мягко сказали.

Морозов едва заметно усмехнулся в ответ.

– Зато точно, – согласился он. – К тому же…

Мужчина замялся, словно подбирая слова, и снова посмотрел на Романа, который в этот момент растерянно остановился у поворота, будто не сразу понял, куда идти дальше.

– В её присутствии Победович смущается, – продолжил воевода после паузы. – И это хороший знак, уж поверьте мне.

Я удивленно приподнял бровь.

– Смущается?

– Именно, – коротко подтвердил он.

Мы подошли ближе, и я, не замедляя шага, указал Губову направление. Тот кивнул, словно марионетка, и послушно двинулся вперёд, уже более уверенно.

– И чем же это, по‑вашему, хорошо? – уточнил я, возвращаясь к разговору.

Морозов пожал плечами.

– Потому что человек, который смущается, вовсе не безнадежен, – произнёс он спокойно. – Значит, где‑то глубоко в душе у него еще остались та самая робость и совесть. Но, или их остатки, с которыми можно работать.

Он бросил на меня короткий взгляд и добавил:

– А значит, его можно в чем‑то переубедить.

Я на секунду задумался и потер ладонью подбородок. Потому что в словах воеводы была своя логика.

– Полагаете, Марина справится? – глядя на Морозова, уточнил я после паузы.

Владимир Васильевич кивнул:

– Если кто и сможет отвлечь его от спасения лесной нечисти, так это она. Других кандидатур я не вижу.

Я невольно усмехнулся.

– Звучит почти как план.

– А это и есть план, – спокойно отозвался Морозов. И, судя по его тону, он уже считал его вполне рабочим. – А теперь идемте. Нам нужно сдать куда‑то этого пришлого, будь он неладен, и наконец‑то заняться делами.

Я кивнул:

– Святая правда. Только вот куда его деть…

– Я бы предложил детскую комнату, да туда его не пустят, – глядя на Губова, пробормотал воевода. – Перерос он тот возраст. Хотя по уму капризный, избалованный мальчик. Но ничего, Северск это исправит.

– Уже начал исправлять, – поправил я Морозова, и тот кивнул, соглашаясь с моими словами.

Глава 25

Фонд Завета

Мы спустились по лестнице и вышли из храма. Массивная дверь за нашими спинами с глухим стуком захлопнулась. И мы на мгновение остановились на крыльце. Снаружи нас встретило приветливое северное солнце, которое не слепило, а просто мягко ложилось на лицо, будто напоминая, что мир всё ещё остаётся на своих местах, даже если в голове у кого‑то этот порядок пошатнулся. Тёплый свежий ветерок лениво прошёлся по двору, принеся с собой аромат свежескошенной травы и чего‑то ещё. Простого, земного, совсем не похожего на беседы духовников.

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как вызванное разговором напряжение медленно отпускает. Взглянул на раскинувшийся внизу город. С этой высоты Северск выглядел обманчиво спокойным и мирным. Крыши домов поблёскивали на солнце, по улицам спешили по своим делам люди, которые казались отсюда не больше муравьев.

Губов остановился на верхней ступени крыльца, растерянно оглядываясь по сторонам, как будто забыв, где находится. Морозов молча подтолкнул его, направляя к машине.

– Роман Победович, идёмте, – негромко сказал воевода.

– И куда мы сейчас направляемся? – спросил он, переводя рассеянный взгляд с Морозова на меня. – Вы же не станете сдавать меня в лекарню для скудоумных?

Я приподнял бровь и постарался изобразить искреннее удивление.

– Думаете, вам это нужно?

Губов насупился.

– Бросьте, неужто я не вижу, как вы смотрите на меня, – пробормотал мужчина, и я услышал в его голосе легкую обиду.

Морозов тихо хмыкнул.

– И как же? – осторожно уточнил он, едва сдерживая усмешку.

Роман Победович вздохнул, посмотрел на нас, и не пытаясь больше приукрашивать, ответил прямо:

– Как на скудоумного.

Директор заповедника сказал это без злости, скорее с усталой откровенностью.

– Может, я и наивный, – добавил он после короткой паузы, – но далеко не дурак. И прекрасно понимаю, все эти рассказы про старший народ выглядят нелепо.

Я невольно улыбнулся.