Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 358

– Это уже радует. Значит, шансы у нас есть.

– У вас? – переспросил он, чуть нахмурившись.

– У всех, – поправился я спокойно.

Морозов перевёл взгляд с меня на Губова и покачал головой.

– В лекарню вас никто не сдаёт, – сказал он и добавил. – Пока.

– Очень обнадёживает, – скривился Роман Победович. – Ой, как удобно, найти рычаг давления и пытаться шантажировать. И угрожать в случае чего домом скудоумия.

– Мы люди честные, – невозмутимо добавил воевода. – И никому не угрожаем. Просто предупреждаем, что если вы начнете вести себя странно, и представлять угрозу, нам придется сдать вас в руки лекарей. Вы просто не оставите нам другого выбора, понимаете?

Он внимательно посмотрел на опешившего Романа Победовича и продолжил:

– Дело тут вовсе не в рычаге давления. А в том, что иногда полезно отдохнуть от тягостных мыслей в спокойствии и тишине.

– Но у нас ещё хватает дел, в которых вы при желании, можете принять участие, – поспешно добавил я.

Губов некоторое время смотрел на меня, будто решая, стоит ли верить этим словам. Потом всё же кивнул.

– Хорошо… – произнёс он тихо. – Я… подумаю.

И в этом «подумаю» прозвучало куда больше смысла, чем во всех его прежних заявлениях.

– Значит, нечего вам в лекарне делать, – резюмировал я и без лишних церемоний хлопнул по плечу настороженного Победовича. – Но мы за вас переживаем.

Губов чуть вздрогнул от этого жеста, будто не сразу понял, как на него реагировать. Он опустил взгляд, на секунду задумался и, не найдя ничего лучше, пнул носком ботинка небольшой камушек, который лениво откатился в сторону.

– Странно это, – произнёс он после паузы.

Голос его звучал уже без прежнего напора, скорее задумчиво, с осторожностью, которая появляется у человека, начинающего сомневаться не только в окружающем мире, но и в себе самом.

– Не пойму я, зачем вы со мной возитесь.

Он перевёл взгляд сначала на меня, потом на Морозова, словно пытался уловить в наших лицах хоть какой‑то намёк на скрытый смысл.

– И не говорите, что дело в благородном происхождении, – добавил он чуть тише, но с явной уверенностью. – Я уже понял, что здесь никому нет дела до статуса моей семьи.

Морозов хмыкнул.

– Быстро соображаете, – произнес он.

Я едва заметно улыбнулся.

– Это одно из местных достоинств, – добавил я спокойно. – Здесь оценивают за личные заслуги, а не за родовитость.

Губов на секунду задумался, потом снова пнул камушек, но уже без прежней решительности.

– Впрочем… – начал он и замолчал.

Нахмурился, будто сам испугался той мысли, которая только что пришла ему в голову. Пальцы его чуть сильнее сжались на корешках книг, словно Губов искал в них опору.

– Может… и впрямь здесь это не важно, – сипло закончил директор заповедника.

Я посмотрел на него внимательнее.

– Здесь многое неважно из того, к чему вы привыкли, – сказал я ровно. – А другие вещи, наоборот, приобретают значение.

Роман Победович поднял на меня взгляд.

– И что из всего этого по‑настоящему важно? – спросил он тихо.

Я усмехнулся.

– Это вам ещё предстоит понять.

Морозов рядом коротко кивнул и добавил.

– Но процесс уже начался.

И, судя по выражению лица Губова, Роман Победович это чувствовал.

Внезапно откуда‑то из‑за угла выскочил небольшой лохматый пёс. Он был взъерошенный, с радостной мордой и таким видом, будто весь мир для него – одна большая игра. Зверь подбежал к Губову, остановился прямо перед ним, задрал голову и заливисто залаял. От этого резкого звука директор заповедника буквально подпрыгнул на месте и, не удержавшись, выронил обе книги, которые всё это время прижимал к груди, словно спасательный круг.

– Да чтоб тебя… – выругался он.

Пёс же еще пару раз гавкнул, а затем вдруг схватил один из томов зубами, тот самый, с потёртым переплётом, и, радостно виляя хвостом, побежал прочь.

– Эй! – вырвалось у Губова. – Ты куда! А ну, стой!

Он растерянно наклонился, подхватил вторую книгу… и тут же вскрикнул, словно его действительно кто‑то ужалил.

– Ай!

Он резко разжал пальцы, уронил том на землю и, не раздумывая, бросился вслед за псом.

– Стой! – закричал он на редкость громким голосом, который эхом отскочил от стены храма.

Мы с Морозовым остались на месте. Воевода хмыкнул и неспешно наклонился, поднимая оставленную на камнях книгу. Перевернул её, взглянул на обложку и с явным удовольствием продемонстрировал мне.

– Вот вам и ответ, – сказал он с усмешкой.

Я взглянул на книгу.

– Каким бы талантливым ни был наш Феоктист, – продолжил Морозов, чуть прищурившись, – а сам Губов хочет верить в сказки.

Он постучал пальцем по обложке.

– Даже если они страшные.

Я усмехнулся, наблюдая за происходящим чуть поодаль. Роман Победович уже догнал пса. Тот, похоже, решил, что игра удалась, и попытался ускользнуть, но Губов оказался настойчивее, чем можно было ожидать. Он ухватил книгу, вырвал её из пасти животного и отступил на шаг, тяжело дыша.

Пёс остановился рядом, явно довольный собой. Сел на брусчатку и с любопытством уставился на человека, будто ждал продолжения игры. Губов же крепко сжимал в руках ту самую книгу, которую читал накануне.

И, судя по тому, как он прижал её к груди, верил в неё по‑прежнему куда больше, чем следовало.

Я возвёл глаза к небу и, тяжело вздохнув, произнёс с неподдельной мукой:

– За что? Вот за что нам всё это?

Морозов же, наоборот, даже не попытался скрыть удовольствия.

– А я, признаться, рад, – выдал он, наблюдая за происходящим с интересом, с каким обычно смотрят на удачно разыгранную сцену. – Всё же здорово, что у Губова есть характер.

Владимир Васильевич кивнул в сторону столичного гостя, который в этот момент пытался одновременно отдышаться и привести себя в порядок.

– Значит, он не безнадёжен, – продолжил воевода. – Значит…

– Плохая собака! – воскликнул Роман Победович, принявшись воспитывать виновницу происшествия.

Он стоял перед псом, грозил ему пальцем и старался придать своему голосу строгость, но выходило это не особенно убедительно.

– Нельзя так! Это… это чужие вещи! Портить их неправильно.

Пёс наклонил голову набок и смотрел на него с таким вниманием, будто действительно пытался понять, где именно допустил ошибку. Я покосился на эту сцену и невольно покачал головой.

Мне подумалось, что размахивать руками перед бездомным животным – идея, мягко говоря, сомнительная. Особенно в наших краях, где любая живность может оказаться вовсе не безобидным зверьком.

Но собака, к моему удивлению, была на редкость совестливой. Она тихо тявкнула, поджала хвост и, словно признавая свою вину. И, опустив голову, направилась прочь, не пытаясь больше ни играть, ни спорить. Я проводил её взглядом. И на мгновение мне показалось, что её хвост изменился. Он будто стал чуть темнее, вытянулся, и на нём мелькнул странный зеленоватый отблеск, словно шерсть на секунду превратилась в чешую.

Я моргнул. Видение рассеялось. По дорожке уже бежал обычный лохматый пёс, ничем не отличающийся от сотни таких же. Я медленно выдохнул.

И, не говоря ни слова, снова перевёл взгляд на Губова, который продолжал прижимать к груди книгу, будто именно она сейчас была единственной опорой в этом странном, слишком живом мире.

Губов вернулся к нам с видом победителя. Шёл он уже ровнее, увереннее, прижимая к груди отвоёванную книгу так, будто только что спас не переплёт с пожелтевшими страницами, а что‑то куда более ценное.

На лице его даже появилось нечто вроде удовлетворения.

– Стоило ли рисковать здоровьем ради макулатуры? – окинув директора заповедника оценивающим взглядом, хитро осведомился Морозов.

В голосе воеводы звучала лёгкая насмешка.

– Может, и нет, – запальчиво заявил Роман Победович и откинул со лба растрепавшуюся чёлку.

Он говорил уже живее, чем пару минут назад, словно короткая погоня за псом вернула ему часть утраченной уверенности.