Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 356
Роман Победович посмотрел на чашку, потом на Морозова, затем снова на посуду, которую держал в ладонях.
– А… да, – произнёс он неуверенно и всё‑таки сделал небольшой глоток, будто проверяя, не изменился ли вкус вместе с его взглядами на мир. Судя по выражению лица, он вряд ли понял, что выпил.
– Неплохо, – добавил несостоявшийся проповедник чуть тише, скорее для себя.
Я покосился на него и спросил без лишней деликатности.
– Как вы?
Он на секунду задумался:
– Честно? – уточнил мужчина и продолжил после моего кивка. – Мне кажется, меня только что лишили смысла жизни. Но сделали сие так деликатно, что я даже не знаю, как на это реагировать.
Роман сказал это без трагедии, но искренне.
Морозов тихо хмыкнул.
– Не переживайте, – произнёс он. – В Северске вы быстро найдете
– Что именно? – не понял Губов.
– Новый смысл, – коротко ответил воевода. – Это очень интересный край, уж поверьте мне.
Роман Победович опять уставился в чашку. Осторожно покрутил её в руках, отрешенно наблюдая, как на поверхности настоявшегося отвара плавает крохотный лепесток какого‑то цветка.
– А если мастер Феоктист прав?.. – тихо произнёс он после паузы. – Если всё это действительно…
Мужчина не договорил.
Я смотрел на него, не спеша отвечать. Потому что именно в этот момент было важно не сказать лишнего. А Победович тем временем снова поднёс чашку к губам и сделал ещё один глоток. И уже не так неуверенно, как прежде. Будто пытался зацепиться хотя бы за что‑то понятное и привычное. Что связывало его с этим миром. Даже если это всего лишь тёплый отвар с запахом лесных трав.
Старший жрец тем временем убрал телефон и неторопливо вернулся в кресло. Откинулся на спинку и с интересом взглянул на нас. Он держался спокойно, даже немного расслабленно, словно разговор не требовал продолжения и всё встало на свои места. На тонких губах старшего жреца играла лёгкая, довольная улыбка. Такая обычно появляется у человека, уверенного, что он сделал всё правильно и в нужной мере.
Мне даже показалось, что от него будто исходит какое‑то мягкое сияние. Я невольно прищурился, пытаясь понять, не играет ли со мной свет из окна. Но нет, это было не более чем впечатление. Хотя, признаться, очень убедительное.
Жрец оказался по‑настоящему силён в ораторском искусстве.
Он не спорил, не давил, не пытался сломать, а просто аккуратно, слой за слоем, подтачивал уверенность Губова, пока та не начала рассыпаться словно сама собой. И сделал это так естественно, будто иначе и быть не могло.
И наблюдая за результатом работы старшего жреца, я вдруг поймал себя на том, что испытываю к нему искреннюю глубокую благодарность.
– Умеете вы убеждать, мастер, – произнёс я негромко, чуть склонив голову так, чтобы в этом жесте чувствовалось уважение.
Феоктист посмотрел на меня и едва заметно улыбнулся.
– Я лишь помогаю людям разобраться в себе, – ответил он с той самой спокойной скромностью, за которой обычно скрывается немалый опыт.
– Очень своевременно помогаете, – добавил я, не скрывая иронии.
Жрец чуть приподнял бровь, но комментировать не стал.
Роман Победович тем временем сидел всё так же неподвижно, как каменная статуя. Он уже не пытался вставить слово, не спорил, не возражал. Только время от времени переводил взгляд с одной точки на другую, словно пытался заново собрать картину мира, которая ещё недавно казалась ему простой и понятной.
Я покосился на Морозова, который сидел чуть в стороне, опершись локтем на подлокотник кресла, и молча наблюдал за Губовым с тем выражением, которое я хорошо знал. Взгляд его был внимательный, тяжёлый, почти испытующий.
Словно он не до конца верил в произошедшее. Или, что более вероятно, не верил в то, что этого окажется достаточно.
– Ну что, Роман Победович, – произнёс он вдруг, чуть склонив голову, – убедил вас отец Феоктист?
В голосе его не было насмешки. Только спокойное, почти будничное любопытство.
Губов поднял на него взгляд.
– Я… – он запнулся, сжал пальцы на книге и отвёл взор. – Я думаю.
Морозов едва заметно хмыкнул.
– Это уже хорошо, – довольно заключил он. – Так сказать, лед тронулся.
Я снова перевёл взгляд на жреца. Феоктист по‑прежнему казался довольным и спокойным. Но воевода явно не был до конца уверен, что всё прошло так гладко, как хотелось бы. И, признаться, я начинал понимать, почему.
– Я был рад видеть вас, мастера, – наконец произнёс Феоктист, чуть развёл руками, словно мягко подводя разговор к завершению. – Но дела не ждут. Мне надо…
Он недоговорил. Роман Победович вдруг словно вынырнул из своих мыслей и резко поднял голову.
– Чем вы занимаетесь в Северске? – глядя на старшего жреца, прямо спросил он.
Вопрос прозвучал неожиданно. Даже немного не к месту. Но в голосе его чувствовалась странная поспешность: будто он пытался ухватиться за что‑то понятное, за что‑то, что не будет рассыпаться под словами.
Феоктист чуть прищурился, но тут же ответил с той самой благосклонной улыбкой, которая уже стала для него привычной маской.
– Храню веру прихожан, – спокойно произнёс он. – Здесь очень много людей, оказавшихся в тяжелой ситуации и которым нужна поддержка. И как любой слуга Всевышнего, я готов помогать всякому, кто попросит о помощи.
Жрец сказал это просто, без лишнего пафоса, но так, чтобы слова прозвучали убедительно и весомо.
– Конечно… – кивнул Губов.
Он сделал это быстро, почти машинально, будто соглашаясь не столько с ответом, сколько с самим фактом его существования.
– Конечно, – повторил гость, уже рассеянно.
И, не говоря больше ни слова, резко поднялся на ноги. Стул тихо скрипнул под ним. Он развернулся и направился к двери, не особенно разбирая, куда именно идёт.
Мы с Морозовым переглянулись и почти одновременно поднялись.
– Нам тоже пора. Дел в княжестве хватает, – сказал я и коротко поклонился жрецу.
– Благослови вас Всевышний, – ответил он и осенил почему‑то себя замысловатым священным знаком.
– Пойдёмте, мастер‑князь, а то ещё начнет наш Роман проповедовать не там, где надо, – тихо буркнул воевода. – Мало ли как его мозг заклинит после такого нелегкого разговора.
– Мастер Феоктист донес нужные мысли очень убедительно. Даже ребёнок бы понял, – запротестовал было я, но воевода только поморщился:
– Это для вас было убедительно, – произнес он. – А у Губова голова по‑особенному работает. Так хитро, что обычным людям не понять.
Воевода говорил это снисходительно, будто речь шла о неразумном ребенке. Или о скудоумном, который еще не находится в палате с мягкими стенами исключительно потому, что не представляет угрозы для общества.
– Старший народ оставил ему предупреждение. Простое и понятное, – продолжил он. – А Роман Победович истолковал его по‑своему. И вот что из этого вышло. Поди знай, что он накрутит в голове после разговора со старшим жрецом.
Я лишь хмыкнул, понимая, что в словах Владимира Васильевича есть зерно истины, и мы поспешили за Губовым.
Директор заповедника тем временем уже почти вышел в коридор и, судя по его выражению лица, вполне мог свернуть куда угодно: в архив, в молельню или вовсе уйти вглубь здания, ведомый собственными мыслями.
– Роман Победович, не туда, – окликнул я его, чуть ускоряя шаг.
Он остановился, оглянулся, моргнул, будто только сейчас заметил, что не один, и неловко кивнул.
– Да… простите… я задумался.
– Бывает, – коротко бросил Морозов. – Идемте, Роман Победович.
Феоктист не стал нас провожать. Он только встал из‑за стола, чуть поднял руку и осенил нас охранным знаком на прощание. И сделал это спокойно, привычно, без лишней торжественности. Я на секунду задержал на нём взгляд.
Жрец поймал его, едва заметно подмигнул и снова позволил себе ту самую спокойную, довольную и чуть озорную улыбку. Будто знал, что сделал всё как надо. И, возможно, даже больше, чем требовалось. И я кивнул, показывая ему, что мастер Феоктист действительно все сделал правильно.