Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 355

– Послушайте, Роман Победович, – продолжил священник уже мягче.

Он чуть подался вперёд, голос его стал почти участливым, словно теперь перед ним сидел не восторженный новоявленный проповедник, а человек, нуждающийся в поддержке.

– Я понимаю ваше искреннее желание служить Всевышнему. Это похвально, – он осенил себя священным знаком. – Но нужно отличать истинное знамение от… – Феоктист чуть замедлился, подбирая выражение с той самой аккуратной деликатностью, за которой легко угадывалась холодная точность, – от последствий нервного потрясения.

Роман Победович сжал губы. Он смотрел на жреца уже иначе: не с прежним восторгом, а с нарастающей тревогой.

– Вы говорите, что я сошёл с ума, – тихо произнёс он.

В голосе его прозвучала обида. Та самая, которая появляется, когда человек ещё не готов отказаться от своей правоты, но уже чувствует, как она начинает трещать.

Феоктист неспешно покачал головой.

– Нет. Я говорю, что вы пережили серьёзные испытания, – он произнес это мягко, почти заботливо, но в его словах не было сомнения. – И ваш разум пытается осмыслить произошедшее доступными ему методами.

Феоктист чуть склонил голову, внимательно наблюдая за Губовым.

– Вы верующий человек. И интерпретируете происходящее через призму веры, – Он сделал короткую паузу и добавил уже тише, – Это естественно.

И в этом спокойствии было куда больше влияния, чем в любом споре.

Он наклонился вперёд, чуть опершись ладонями о стол, и голос его стал ощутимо весомее.

– Но поверьте мне… – произнёс Феоктист, глядя прямо на Губова. – Никакого сверх… старшего народа не существует.

Он сделал едва заметную паузу, будто намеренно поправил себя, позволяя слову прозвучать именно так, как нужно.

– Есть только леса, звери, птицы. Всё остальное ваше воображение придумало под влиянием переживаний.

Он говорил спокойно, без нажима, но каждое слово ложилось точно, как выверенный удар.

– И если вы будете про это всем рассказывать… – продолжил он мягче, – вас вполне могут упрятать в дом скудоумия.

Феоктист чуть склонил голову, наблюдая за реакцией.

– Представляете, какой позор упадёт на вашу семью?

Хозяин кабинета замолчал. Взгляд его остался на Губове – спокойный, внимательный, выжидающий. Жрец не торопился, словно уже сказал достаточно и теперь позволял словам сделать своё дело.

Роман Победович молчал. Просто сидел неподвижно, глядя перед собой, и я видел, как в его глазах медленно, почти болезненно, сталкиваются две вещи: упрямая вера в пережитое и сомнение, которое так аккуратно и настойчиво в него вложили.

– А если… – начал он неуверенно.

Но договорить не успел. Феоктист покачал головой, словно предвидел этот вопрос и не считает нужным тратить на него время.

Он неторопливо подошёл к книжной полке и провёл пальцами по корешкам книг, словно выбирал нужную среди множества похожих. Наконец, он достал толстый том. Книга выглядела тяжёлой, солидной, с потёртым переплётом, как и подобает вещам, которые используют не для вида.

– Вот, – сказал он, возвращаясь и протягивая её Губову. – Почитайте.

Жрец чуть наклонился, словно передавал не просто книгу, а аргумент, от которого трудно будет отмахнуться.

– Это фундаментальная работа по психологии. Там подробно описаны случаи, когда люди, пережившие стресс, видели то, чего не существует.

Роман Победович принял том почти машинально. Он растерянно повертел его в руках, будто не совсем понимал, что именно ему сейчас дали – помощь или окончательное опровержение всего, во что он только что так горячо верил.

– Отдохните, – мягко посоветовал Феоктист, садясь в кресло. Откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы в замок, будто разговор уже подходил к своему естественному завершению. – Приведите мысли в порядок.

Жрец говорил спокойно, почти участливо, но за этой мягкостью угадывалась уверенная завершённость, словно он уже принял решение за собеседника и теперь лишь аккуратно подводил его к нему.

– А если желание служить не пройдёт… – продолжил он, чуть склонив голову, – вернётесь ко мне. Поговорим о том, как вы можете помочь храму, общине.

На губах его мелькнула едва заметная снисходительная улыбка.

– Есть много настоящих дел, – добавил он с лёгким нажимом на последнее слово, – которые ждут своих исполнителей.

Хозяин кабинета перевёл взгляд на Губова и, чуть смягчив выражение лица, продолжил уже почти по‑отечески:

– Но не забывайте… всё, что вы описываете про старший народ – это всего лишь сказки.

Слова прозвучали так просто и буднично, что на мгновение действительно казалось, будто иначе и быть не может.

Роман Победович сидел, сжимая в руках обе книги – свою и ту, которую только что получил. Пальцы его побелели от напряжения, взгляд метался, не находя опоры. Я видел, как в нём продолжается эта тихая, но упорная борьба.

С одной стороны – авторитетный, уверенный в себе священник, говорящий ровно и убедительно, словно излагающий давно известную истину.

С другой – пережитое им самим. Лес, туман, чужие голоса, слишком яркие, слишком живые образы, чтобы так просто от них отмахнуться.

Губов сглотнул, но ничего не сказал. И в этом молчании было больше, чем в любых возражениях.

Феоктист коротко взглянул на меня. Я едва заметно кивнул. Священник сделал всё именно так, как от него требовалось. Без лишнего нажима, без прямого отрицания, но с той спокойной уверенностью, которая способна заставить человека усомниться в самом очевидном. И сделал он это, надо признать, безупречно.

Речь Феоктиста вышла настолько выверенной и убедительной, что даже я на мгновение поймал себя на странной мысли: а не слишком ли мы уверены в существовании старшего народа.

В дверь постучали. А затем створка отворилась, и в помещение вошел послушник с подносом, на котором исходили паром чашки с отваром.

– А теперь давайте выпьем чаю, – с улыбкой заключил жрец. – Успокоимся, приведем мысли в порядок и поговорим о чём‑нибудь более приятном…

Глава 24

Размышления

Феоктист хотел было что‑то добавить, но разговор прервал лежавший на столе телефон. Старший жрец нахмурился, взял аппарат, взглянул на экран:

– Прошу меня простить, – с улыбкой произнес он. – Дело срочное, придется ответить.

Я кивнул:

– Понимаю.

Хозяин кабинета взял со стола аппарат и отошел к окну, принимая вызов. Говорил он негромко, но уверенно и не оборачиваясь в нашу сторону.

Губов сидел, погружённый в собственные, явно невеселые мысли. И при виде его я невольно испытал жалость. Потому что директор заповедника выглядел так, будто его аккуратно разобрали на части, но собирать воедино пока не торопились. Вся его прежняя уверенность вдруг резко куда‑то испарилась, уступив место тихой растерянности, которая не требовала слов.

Роман Победович сидел молча, держа в руках чашку с отваром, но даже не подносил её к губам. Просто смотрел в стену, думая о чем‑то своем. О том, чем не торопился делиться с окружающими. Пальцы несостоявшегося проповедника обхватывали тёплую фарфоровую поверхность скорее по привычке, чем из желания согреться или утолить жажду.

Отвар медленно остывал. Над чашкой поднимался лёгкий пар, в котором смешивались запахи трав и ягод. Ароматы были мягкие, успокаивающие, совсем не подходящие к тому внутреннему беспорядку, который сейчас царил в его голове.

– Остынет ведь, – глянув на него исподлобья, негромко заметил Морозов. Воевода произнес это не из заботы к Губову, а скорее чтобы поддержать разговор и нарушить эту повисшую в комнате гнетущую тишину.

Директор заповедника вздрогнул, словно вырвавшись из морока. Моргнул, будто только сейчас вспомнил, где находится, и растерянно взглянул на нас. Хрипло переспросил:

– Что?

– Отвар, – пояснил воевода. – Остынет ведь, пока вы мысли в голове гонять будете. А горячим он вкуснее. Да и для нервов полезнее. Вам сейчас самое то, после такого‑то разговора.