Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 354
Феоктист дернулся и быстро осенил себя священным знаком. Губов едва это заметил.
– К старшему народу, – ровным тоном уточнил жрец.
Он произнёс это спокойно, без насмешки, но с такой точностью, будто аккуратно подправлял слишком размахнувшуюся мысль.
– Именно! – воодушевлённо подтвердил Губов, с готовностью подхватывая его слова. – К ним!
Он искал одобрения в глазах жреца, и, не дожидаясь ответа, продолжил:
– А вчера мне приснился вещий сон!
Слова прозвучали торжественно.
– Я стоял на лесной поляне… – он на мгновение прикрыл глаза, будто снова видел эту картину. – А вокруг меня собрались лешие, водяные, лесовики…
Он говорил всё тише, но с возрастающей убеждённостью.
– И я читал им проповеди. И они слушали… внимали…
Губов открыл глаза и с надеждой уставился на Феоктиста.
– Это ли не знак, мастер‑старший жрец? – спросил он, почти благоговейно. – Знак свыше!
Хозяин кабинета молчал. Просто смотрел на Губова внимательно, чуть склонив голову. Взгляд его оставался спокойным, но в нём уже читалась мягкая ирония, которой жрец, похоже, умел пользоваться куда точнее, чем словами. И, что было особенно заметно, хозяин кабинета никуда не спешил с ответом.
Феоктист молча слушал, сцепив сложенные на столе ладони. Он не перебивал, не уточнял, лишь едва заметно кивал, будто отмечал для себя отдельные особенно выразительные обороты речи. Со стороны могло показаться, что он внимателен и сосредоточен исключительно на словах Губова. Но в этом спокойствии чувствовалось нечто большее – привычка выжидать, давая собеседнику самому дойти до нужной точки.
Когда Роман Победович, наконец, замолчал, жрец чуть склонил голову и медленно произнёс:
– И вы хотите… – он сделал короткую паузу, словно подбирая наиболее точное слово, – проповедовать, как вы говорите… старшему народу?
Он произнёс это ровно, без нажима, но с мягкой интонацией, за которой пряталась едва уловимая ирония. Будто не сомневался, каким будет ответ, но всё же решил услышать его вслух.
Губов не заставил себя ждать. Он вскочил с кресла так резко, что ножки скрипнули по полу, и выпрямился во весь рост, прижимая книгу к груди с тем пылом, с каким обычно держат знамя.
– Это моя миссия! – выпалил он. – Я должен нести слово Всевышнего!
В голосе его звучала такая уверенность, что на мгновение могло показаться, будто перед нами действительно человек, избранный для великого дела, а не вчерашний столичный чиновник, слегка потерявший почву под ногами.
Феоктист поднял руку. Жест был мягким, почти ленивым, но в нём чувствовалась такая спокойная власть, что Губов замер на полуслове.
– Присядьте, Роман Победович, – мягко произнёс жрец. – Присядьте.
Он даже не повысил голос, но возражать ему не пришло бы в голову никому.
Губов на секунду замялся, словно ему не хотелось отказываться от своего порыва, но затем всё же кивнул и неохотно опустился обратно в кресло. Он сел прямо, чуть напряжённо, будто был готов вскочить снова в любую минуту, если разговор примет нужный оборот.
Феоктист же, наоборот, поднялся. Неторопливо прошёлся по комнате, заложив руки за спину, и остановился у окна. Некоторое время он молча смотрел вниз, на город, раскинувшийся под храмом, словно пытался найти в этой привычной картине ответ на услышанное.
И лишь потом слегка повернул голову, давая понять, что разговор ещё только начинается.
– Скажите мне, – негромко произнёс он, не оборачиваясь, – про какой именно старший народ вы говорите?
Жрец по‑прежнему смотрел в окно, будто вопрос этот был задан не столько Губову, сколько самому себе. Голос его звучал спокойно, почти рассеянно, но в этой мягкости чувствовалась намеренная точность.
– Как… как про какой? – растерянно произнёс Губов.
Он подался вперёд, словно не сразу понял, что от него хотят.
– Про лесной! Про леших, домовых, водяных…
Директор заповедника начал перечислять поспешно, сбиваясь, как ученик, которого неожиданно попросили повторить очевидное.
Феоктист медленно обернулся. Посмотрел на него внимательно, чуть прищурившись, и в этом взгляде уже не было прежней доброжелательной мягкости. На смену ей пришла спокойная, выверенная строгость.
– Вы уверены, что они существуют? – уточнил он ровным голосом. – Или, может быть, это просто ваше воображение так разыгралось?
Хозяин кабинета сделал короткую паузу, не отрывая взгляда от Губова.
– А может быть… вы злоупотребляли хмелем?
Вопрос прозвучал настолько спокойно и естественно, что на мгновение повисла тишина. Роман Победович опешил. Он растерянно моргнул, словно не сразу понял, что именно услышал, и на секунду утратил всю свою прежнюю уверенность.
– Но… но я же встретился с ними! – заговорил он торопливо. – Я видел! Это было реально! Я…
Феоктист поднял руку. Жест был не допускающим возражений.
– Роман Победович, – произнёс он спокойно, – послушайте меня внимательно.
Губов замолчал и даже дышал через раз.
– Никакого старшего народа не существует, – тем же ровным тоном продолжил Феоктист.
Жрец говорил без нажима, но каждое слово ложилось чётко, будто было заранее выверено.
– В писании Высшего нет ничего про каких‑то леших и водяных. Только про людей.
Он слегка наклонил голову, глядя на Губова так, будто давал ему возможность самому сделать вывод.
И в этом спокойствии было больше давления, чем в любом резком слове.
В комнате повисла гробовая тишина.
Губов застыл с приоткрытым ртом, словно не сразу понял, что именно услышал. Его пальцы всё ещё сжимали книгу, но теперь в этом жесте не было прежней уверенности, а лишь растерянность и какая‑то неловкая, почти детская беспомощность.
– Что вы говорите?.. – наконец выдавил он. – Но я же…
Роман Победович запнулся, будто слова вдруг перестали складываться в привычную, стройную картину. Феоктист не спешил ему помогать.
– Вы пережили сильнейший стресс, – спокойно продолжил он, словно речь шла о чем‑то совершенно очевидном. – Приехали в незнакомое место, столкнулись с трудностями обустройства… возможно, заблудились в лесу…
Он говорил ровно, почти участливо, но в этой участливости чувствовалась холодная отстранённость человека, который уже принял решение за собеседника.
– Я не заблудился! – возмутился Губов, резко выпрямившись. – Я встретил…
– Галлюцинации, – твёрдо произнёс священник.
Слово прозвучало чётко, как приговор.
– Вызванные страхом, усталостью, стрессом, – добавил он с той же невозмутимостью. – Человеческий разум способен на многое, находясь в экстремальной ситуации. И может рисовать самые яркие картины.
Хозяин кабинета чуть склонил голову, внимательно наблюдая за реакцией Губова, и в этом взгляде мелькнула едва заметная тень иронии, словно он прекрасно понимал, насколько болезненно звучат его слова, и именно этого и добивался.
Губов смотрел на него потрясённо.
Вся его прежняя уверенность рассыпалась на глазах, и теперь он выглядел человеком, у которого прямо из рук вырвали опору, оставив стоять на пустом месте.
– Но… сон… – тихо произнёс он, будто цепляясь за последнюю возможность доказать самому себе, что всё происходящее имело смысл.
– Сон – это просто сон, – отрезал Феоктист.
Жрец даже не дал ему договорить, и в его голосе на этот раз прозвучала лёгкая усталость, будто подобные беседы были для него делом привычным.
– Продолжение ваших ежедневных переживаний. Ничего более.
Слова его повисли в воздухе. И на этот раз тишина стала ещё плотнее.
Я сидел, внимательно наблюдая за происходящим, не вмешиваясь и не пытаясь как‑то смягчить ход разговора. Феоктист действовал именно так, как я и рассчитывал. Спокойно, методично, без лишнего нажима, но с той точной дозой настойчивости, которая постепенно размывает даже самые крепкие убеждения. Он не спорил с Губовым напрямую, не опровергал его слова резко, а будто аккуратно подменял основу, на которой те держались, оставляя собеседника самому догадываться, что что‑то пошло не так.