Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 347

Морозов задумался на секунду, словно подбирая точное сравнение, и его обычно суровое лицо неожиданно потеплело.

– Как смотрят на весеннее солнышко после долгой зимы, – сказал он.

И на мгновение в столовой стало тихо и светло, будто кто‑то действительно приоткрыл окно в тёплый мартовский день.

Марина тихо вздохнула и отвернулась к окну. За стеклом уже сгущались сумерки, и тёмные силуэты деревьев казались плотнее обычного, будто лес подошёл ближе к дому и теперь внимательно слушал наш разговор.

Мы с Верой Романовной на мгновение переглянулись. В её взгляде мелькнула короткая, понимающая улыбка. Та самая, которой люди обмениваются, когда понимают друг друга без слов. Я, однако, первым отвёл глаза, сделав вид, что занят чашкой с отваром.

Именно в этот момент с подоконника тихо шмыгнул Мурзик.

Питомец ловко, почти бесшумно перепрыгнул на плечо секретаря, будто проделывал этот трюк каждый день. Устроившись поудобнее, он доверительно прижался пушистой мордой к её щеке и застрекотал что‑то на своём странном, беличьем языке. Он делал это быстро, тихо и очень деловито, словно докладывал последние новости.

Вера Романовна лишь слегка наклонила голову, позволяя ему устроиться удобнее.

Мурзик же, закончив своё таинственное сообщение, медленно повернул голову в мою сторону. Его янтарные глаза прищурились с тем выражением, которое он обычно приберегал только для меня.

Он внимательно посмотрел на меня, словно делал какие‑то выводы, а затем презрительно фыркнул.

И отчего‑то на душе стало легче от мысли, что некоторые вещи не меняются и оставляют ощущение стабильности.

Глава 20

Новости

Мы ещё немного посидели за столом, обмениваясь короткими замечаниями и редкими шутками, которые звучали спокойнее, чем обычно. Разговор постепенно угасал сам собой, как огонь в камине, когда дрова уже почти прогорели и пламя держится лишь на упрямстве последних угольков.

Вера Романовна попрощалась первой. Она аккуратно взяла свой блокнот, который всё это время лежал рядом с чашкой, и, попрощавшись, направилась в кабинет.

Марина вскоре тоже встала из‑за стола. Сказала, что поднимется на второй этаж, чтобы проведать Губова. И ушла, оставив после себя лёгкий запах духов и едва слышный шорох платья в коридоре.

Когда её шаги стихли, в комнате остались только мы с Морозовым.

Воевода неторопливо отодвинул чашку, сцепил пальцы на столе и посмотрел на меня тем самым взглядом, который означал: пора переходить от разговоров к делам.

– Что будем делать, мастер‑князь? – взглянув на меня, уточнил он.

Я поднял взгляд на часы, висевшие на стене. Стрелки лениво подбирались к позднему часу.

– Если вы по поводу нашего проповедника, то лучше всего поговорить с Молчановым, – сказал я. – Если же про людей, которые рвутся в наш лес, то…

– Тоже лучше поговорить с директором фонда, – закончил за меня Владимир.

Я кивнул.

– Верно. Так что придётся нам завтра навестить нашего многомудрого союзника. Заодно отвезём проповедника к Феоктисту. Может быть, жрец посоветует, что с ним делать.

Морозов тихо усмехнулся.

– Например, сдаст его в дом скудоумия, – предположил он.

– НЕ хотелось бы такого развития событий, – признал я.

– Стоит предупредить жреца, чтобы был осторожнее со словами, – заметил он. – С него станется раздухариться, а нам потом придётся разбираться с излишне ретивым Романом Победовичем.

Я только вздохнул. Северск, как всегда, не позволял заскучать ни на день. И, похоже, завтрашнее утро обещало быть не менее насыщенным, чем сегодняшний вечер.

– Признаюсь, он меня удивил, – усмехнулся я, вспоминая торжественный тон Романа Победовича. – Не ожидал, что он окажется настолько верующим.

– Да нет в нём никакой веры, – отмахнулся Владимир Васильевич.

Воевода сказал это спокойно, почти буднично, словно речь шла о чём‑то очевидном.

– Но есть желание вернуть себе уверенность. И иллюзию контроля над жизнью, – продолжил воевода, глядя в чашку с таким видом, будто там мог найти подтверждение своим словам. – Его потрясло произошедшее. И Губов теперь просто пытается восстановить баланс.

Я пожал плечами.

– Может, вы и правы.

И в тот же миг мне пришла в голову неожиданная мысль: Морозов говорит об этом так уверенно, потому что сам пережил нечто похожее. Когда человек вдруг понимает, что мир устроен совсем иначе, чем ему казалось. Когда привычная картина рушится и приходится заново собирать себя по кускам. Воевода, кажется, тоже прошёл через такую ломку.

– Но всё же хорошо, что Роман не забился под кровать и не отказался от еды, – заметил я.

– От моей еды откажется только совсем уж убогий на голову, – проворчал Никифор, появившись рядом с нами и унося остывший чайник.

Мы неторопливо допили отвар, перевернули чашки и поднялись из‑за стола.

Затем вышли в коридор. Дом встретил нас знакомым полумраком, в котором уже начинала медленно прослеживаться наступающий вечер.

Марина сидела в гостиной, устроившись в кресле у камина. Мягкий свет от огня ложился на её плечи тёплым золотистым пятном. Негромко потрескивали поленья, разгоняя по комнате уютный запах нагретого дерева и смолы.

На коленях у сестры расположился Мурзик. Бельчонок вытянулся во весь свой пушистый рост и довольно щурил глаза, позволяя Марине почесывать себя за ухом. Девушка делала это неторопливо, с особой осторожностью, какой гладят существ, способных в любой момент решить, что ласка была недостаточно уважительной.

Мурзик, впрочем, выглядел вполне удовлетворённым жизнью. Он тихо стрекотал что‑то себе под нос, иногда лениво шевелил хвостом и, казалось, был готов признать этот вечер весьма удачным.

Но стоило мне переступить порог гостиной, как идиллия мгновенно закончилась.

Бельчонок приоткрыл один глаз, заметил меня, и в ту же секунду вся его расслабленная поза исчезла без следа. Он выпрямился, принял самый серьёзный и даже немного грозный вид, словно маленький караульный на посту, и возмущённо застрекотал.

Марина тихо рассмеялась и, погладив его по спине, мягко сказала:

– Спокойно, спокойно… Это всего лишь мой братец.

Я развёл руками с самым примирительным видом.

– Родню не выбирают.

Мурзик внимательно выслушал моё замечание, прищурился ещё сильнее и фыркнул. Причём сделал это с таким выражением, словно хотел сказать, что в данном конкретном случае судьба допустила явную ошибку.

Затем бельчонок демонстративно отвернулся, уткнувшись носом в плечо сестры. Его пушистый хвост слегка подрагивал, будто он продолжал тихо ворчать на своём беличьем языке.

Марина едва слышно рассмеялась.

– Кажется, ты так и не смог завоевать его расположение, братец.

Я вздохнул, признавая поражение.

– Похоже, что нет. Хотя я, между прочим, очень старался.

– Не сомневаюсь, – улыбнулась она. – Но у Мурзика характер непростой. Ему нужно время.

– Сколько? – уточнил я. – Год? Два? Или, может быть, пока я окончательно не состарюсь?

Бельчонок снова фыркнул, на этот раз ещё выразительнее. Он чуть приподнял голову и бросил через плечо короткий, оценивающий взгляд полный сомнения в моих перспективах.

Потом снова отвернулся. Я покачал головой.

– Ну что ж… – пробормотал я. – Надеюсь, хотя бы к пенсии он признает, что я не худший из возможных родственников.

Мы с воеводой прошли ближе к камину. Тепло от огня приятно обдало лицо, и я невольно почувствовал, как остатки дневной усталости понемногу начинают отступать. Поленья в очаге тихо потрескивали, огонь колыхался мягкими языками, отбрасывая на стены длинные, казавшиеся живыми тени.

Я опустился в одно из кресел, украдкой покосился в сторону коридора. Дверь моего кабинета была приоткрыта, и из‑за неё в гостиную падал косой луч электрического света. Он вытягивался по полу длинной полосой, словно тонкая дорожка, ведущая обратно к делам, бумагам и неизбежным решениям.