Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 346

– Очень на это надеюсь, – согласился я и сделал глоток отвара.

– Вот уж не думал, что когда‑нибудь это скажу, – устало пробормотал воевода, – но проблема с проходами между мирами кажется мне сейчас куда менее пугающей, чем Губов, который несет свет в массы.

– Согласен, – выдохнул я, устраиваясь за своим столом. – Хотя обе проблемы могут привести к катастрофе. Просто разного масштаба.

– Кто ж знал, что рассудок этого столичного помутится, – вздохнула Марина.

– Не помутился, – возразил Морозов, задумчиво покручивая чашку в руках. – Скорее наоборот, прояснился. Просто не в ту сторону, в которую нам бы хотелось.

– Что вы имеете в виду? – с интересом глядя на воеводу, уточнила Вера Романовна.

– Губов всю жизнь прожил в мире, где всё просто и понятно, – объяснил Морозов, откидываясь на спинку стула. – Столица, карьера, связь, деньги. Всё построено на расчёте. И тут он столкнулся с чем‑то абсолютно иррациональным. С развитием, которое не укладывается в его представление о мире.

– И его разум пытался это как‑то объяснить, – я понял. – Втиснуть в привычную систему координат.

– Именно, – заметил Морозов. – А система, которая у него есть для объяснений непознаваемого. Это религия. Вера во Всевышнего. Поэтому он и решил, что встреча у Калинова моста была божественным испытанием.

Марина задумчиво посмотрела в окно:

– Получается, он просто пытается пройти с пережитым ужасом? Найти ему хоть какое‑то объяснение?

– Во многом да, – объяснил воевода. – Человеческий разум устроен так, что он не терпит пустоты. Если нет разумных объяснений, мозг пытается найти их. ну, или создать.

– Но это же опасно, – заметила Вера. – Если он действительно поверил, что его миссия – нести веру старшему народу, он может натворить глупостей.

– Вряд ли он сможет натворить больше, чем уже наделал, – мрачно ответил я. – Но все‑таки нужно, чтобы отец Феоктист говорил с ним. Священник сможет сместить его религиозный пыл в более… безопасное и полезное русло.

– А если не сможет? – тихо спросила Марина.

Повисла неловкая пауза. Никто не хотел озвучивать вслух, что делать, если Губов всё‑таки попытается осуществить свою безумную миссию.

– Тогда придётся его запереть, – наконец произнёс Морозов. – Для его же безопасности. Пока не придёт в себя окончательно. Лучше запертый, чем мёртвый, Или превращённый во что‑то нечеловеческое.

Я вспомнил рассказ Губова о Калиновом мосту, о фигурах в тумане, о том ужасе, который он пережил. И понял, что Морозов прав. Если Губов попытается вернуться в лес с проповедями, его судьба будет незавидной.

– Надеюсь, до этого не дойдёт, – произнес я. – Феоктист очень хитрый, но при этом достаточно мудрый человек. Он найдет нужные слова.

Марина встревоженно взглянула на меня:

– А если не найдет. Может быть, мы сможем объяснить ему, что…

– Что его не съедят, если он будет вести себя тихо? – Морозов усмехнулся и покачал головой. – Сомневаюсь, что это отрезвит человека, который только что нашел свою высшую цель.

– Пусть встретится с Феоктистом, – решил я. – Посмотрим, что ему скажет жрец. А дальше будем действовать по обстоятельствам. Но до поездки пусть дружинники не спускают с него глаз, Владимир Васильевич. Губов не должен уходить за пределы особняка.

– Я тоже присмотрю за ним, – охотно предложила Марина.

– Хорошая мысль, – согласился я, понимая, что в компании сестры у новообращенного миссионера останется меньше времени на глупые мысли.

Марина вдруг тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью:

– Извините, – она прикрыла рот рукой. – Просто подумала… в Северск приехал молодой, амбициозный карьерист. Думал, что станет директором заповедника, сделает себе имя. Вместо этого столкнулся с тем, что вне его понимания, и теперь хочет обратить весь старший народ к вере. Жизнь любит преподносить сюрпризы.

Я не смог сдержать усмешки. Марина была права – судьба иногда становилась злой насмешницей.

– Что ж, – произнёс Морозов, поднимаясь с кресла, – будем надеяться, что Феоктист сможет направить этот религиозный пыл в мирное русло. Он человек бывалый и знает о старшем народе достаточно, чтобы понимать – их нельзя обратить в веру. А нам придется стеречь Губова как особо опасного охранителя. Ради его же блага.

– А где Гаврила? – нахмурился я, только сейчас сообразив, что второго столичного гостя за столом так и не появилось.

Машинально оглядел комнату, будто он мог вдруг объявиться из‑за буфета или выйти из коридора. Но за столом сидели все те же лица, а место, где обычно устраивался Дроздов, оставалось пустым.

– Он помогает дружинникам с растопкой бани, – весело сообщил Морозов.

Воевода сказал это с таким довольством, словно лично придумал для нашего натуралиста это занятие и теперь наблюдал за результатами своего педагогического эксперимента.

– Не слишком ли много дров у нас гости нарубили? – хмыкнул я.

В последние дни складывалось впечатление, что каждый вновь прибывший из столицы проходит здесь одно и то же испытание: сначала лес, потом топор, а там уж как повезёт.

– Гавриле надо показать, что он не лыком шит, – с готовностью пояснил воевода. – Что умеет не только быть умником, но и работать руками.

Он сказал это серьезно, словно речь шла о важной государственной службе. И я невольно представил Дроздова среди поленниц – взъерошенного, с рукавами, закатанными до локтей, и с выражением лица человека, который ещё недавно обсуждал научные трактаты, а теперь учится правильно колоть дрова.

Северск, как всегда, быстро расставлял всё по местам. Здесь столичные привычки слетали с людей так же легко, как пыль с дорожного плаща.

– Это он так Ладе хочет понравиться, – заключила Вера Романовна.

Я невольно поднял на неё взгляд. То, что она оказалась в курсе сердечных дел Дроздова, удивило меня куда сильнее, чем вся эта история с дровами и баней. Но уже через мгновение я вспомнил, что Соколова обладает редким даром замечать то, мимо чего я сам прошёл бы, даже не обернувшись.

Она, между тем, спокойно отпила из чашки, словно сказала самую очевидную вещь на свете.

– Главное, чтобы не разочаровал девушку, – покачал головой Никифор, неторопливо разливая по чашкам ароматный травяной отвар.

Пар поднимался тонкими струйками, наполняя столовую терпким запахом мяты и каких‑то лесных трав, которые лесовики умели собирать в таких местах, о которых лучше было лишний раз не спрашивать.

– Вы беспокоитесь о Ладе? – умилилась Марина, с интересом наблюдая за стариком.

– Скорее о Гавриле, – невозмутимо предположил Морозов.

Он произнёс это так спокойно, что Марина на мгновение растерялась, а затем тихо рассмеялась.

Никифор покачал головой, словно подобные разговоры были для него делом привычным. Впрочем, по лёгкому прищуру в его глазах было ясно: он тоже не сомневается, что у нашего столичного натуралиста впереди ещё немало испытаний и далеко не все из них будут связаны с дровами.

– Что мне до Гаврилы? Он в любой момент может сбежать в свою столицу, – продолжил старик. – А вот Ладушка тут останется.

Никифор поставил на стол последнюю чашку и на мгновение замолчал, глядя в окно, будто пытался разглядеть там что‑то, скрытое от остальных.

– Может, её людская часть души и вынесет такое испытание, – продолжил он уже тише. – Но вторая половина будет бесконечно страдать. И это может изменить девицу… сделать её тёмной.

От этих слов воздух в комнате будто потяжелел. Марина перестала вертеть ложку в чашке, Вера Романовна чуть нахмурилась, а я поймал себя на том, что невольно прислушиваюсь к каждому звуку за окнами.

– Тогда нам всем может стать худо, – кивнул воевода.

Он сказал это без тени шутки, потому как речь шла о вполне реальной опасности. Но почти сразу добавил, уже мягче:

– Однако я верю в этого мальца. Он настроен серьёзно. К тому же я видел, как он смотрел на нашу воительницу.

– Как? – почему‑то шёпотом спросила Марина.